Я разогреваю суп и готовлю поднос на двоих.
У тебя еще есть несколько месяцев.
Я толкаю дверь. Он устало улыбается мне с кровати, и я вспоминаю, каково это — почти потерять его. Я чувствовала, что сделаю все, чтобы удержать его здесь, а теперь, когда он вернулся, пытаюсь придумать оправдания не быть с ним? Что со мной не так?
Он хмурится.
— Все в порядке?
Я боюсь, что хочу тебя слишком сильно. То, как сильно я хочу тебя, ошеломляет.
Я делаю осторожный вдох, ставлю поднос рядом с его кроватью и сажусь на стул, который оставил Арес. Кажется неправильным быть так далеко, но я боюсь, что разобьюсь вдребезги, если пойду ближе.
— Ты… ты помнишь, что произошло, когда я впервые затащила тебя сюда? Что… что было сказано?
— Да, — отвечает он.
— И… и что было сделано?
— Да.
— Верно. До тех пор, пока это ясно.
— Ты жалеешь об этом?
Я замираю, всего на секунду.
— Ни о едином слове, — говорю я. — Просто не хотела, чтобы это произошло так, — я протягиваю ему флакон Эметрии. — Она сказала дать тебе это.
Он откидывает шею назад, корча гримасу.
— Мерзкое. Неверное, она оставила его, чтобы досадить мне.
— Она заботится о тебе.
Он ничего на это не говорит, но наклоняет голову.
— Что ты о ней думаешь?
— Если честно, у меня нет о ней особого мнения, кроме того, что я знаю, что она заботится о тебе… хотя пыталась очаровать меня, чтобы я забыла то, о чем мы говорили на Солнцестоянии. Твоя метка сделала свое дело
— Видимо.
— Вообще-то, Арес тоже пытался после вечеринки. Но не получилось.
Он хмурится.
— К тому времени моя метка должна была исчезнуть.
— Так я и думала, но на мне не было ожерелья, и я все еще могу быть очарована — ты смог очаровать меня прошлой ночью.
Он улыбается, без сомнения, вспоминая сказанные слова.
— Я исключительно хорош в очаровании.
— Даже будучи полумертвым?
— Возможно, тебя легко очаровать.
Я поднимаю бровь.
— Может, у тебя развивается сопротивление, но оно позволяет тебе быть очарованной, когда ты этого хочешь.
— Может ли это произойти? Развиться сопротивление?
— Это не редкость для некоторых смертных или тех, кто ранее был сильно очарован.
— Чего у меня не было. Может, это подземный мир на меня воздействует.
— Или наоборот.
Я хмурюсь.
— Здесь намного лучше, когда ты есть.
Я заливаюсь краской и беру суп, чтобы было чем отвести взгляд. Я съедаю его практически на одном вдохе; не помню, когда в последний раз ела. Аид берет свою миску, осторожно на меня поглядывая.
— Я поставил тебя в неловкое положение?
— Нет, — говорю я, вытирая подбородок. — Да, — говорю я из ванной, радуясь, что он не видит моего лица. — Я просто… немного ошеломлена. Видишь ли, все в моей жизни становится лучше, когда в ней есть ты, и ты мне очень, очень нравишься. Ужасающим, похожим на падение со скалы образом. Если во всем этом какой-то смысл?
— Да, — говорит он, — потому что я тоже в ужасе от того, что испытываю к тебе.
Я оборачиваюсь, и он оказывается прямо за мной.
— Ты должен лежать в постели.
— Ляг со мной. Нам не обязательно о чем-то говорить, если ты этого не хочешь.
Я киваю, мое горло совершенно пересохло, и он ведет меня обратно к кровати. Я ложусь, мои руки скользят вдоль его позвоночника, и он напрягается, когда мои пальцы случайно касаются одного из его шрамов.
— Они все еще болят? — спрашиваю я его.
— Нет, — говорит он. — Просто, раньше я никогда и никому не разрешал к ним прикасаться.
Я убираю руку, но он ловит ее, лаская мою ладонь большим пальцем.
— Я не возражаю, если это будешь ты, — говорит он.
Я так сильно хочу опять его поцеловать, что это причиняет боль, но я чувствую, что мы взорвемся, что я разрушу его исцеляющееся тело силой этого, и у меня все еще есть вопросы, все еще есть слова, что я должна сказать.