— Потом Мабуду привезли. Не наш он, пришлый, кожею черен, губищи, что те вареники. Так вот этого парня ничто не брало. И приступов слабости у него я тоже не замечал. Только жрал безмерно, вина пил и девок пользовал жадно. Но со временем он тупеть начал, и еще света дневного на дух не переносил. Вскоре так отупел, что слюна текла, и говорить разучился. Однажды ночью пришли люди Хозяина и увели Мабуду. Пошел слух, что непобедимый боец отправился покорять земли Империи, вроде как турне по клубам. Но я таки думаю, что недалече он доехал. Аккурат под стенами города и прикопали. А после и Ханоса нашего этой гадостью пичкать стали. Уговорили парня, соблазнили благами всякими, вином, девками, монетой золотой. Да только не долго он радовался всему этому. И полугода не прошло, как он тупеть стал, как и прежний боец. Хотя какой тот боец, и не боец то вовсе был, так, чудь непонятная, заморская. Но монету собирали они добрую: что ни бой, то ставки богато лились, рекой прям, что с Мабудой тем, что с Молотом нашим. Так вот, Ханос, он же Человек-молот, в последнее время уже и вовсе пригорюнился. Все как дете малое себя вел — то обоссытся, прости господи, то купай его, то с ложки корми. Не потому, что сам не мог. Мог. Капризничал просто. Я уже ждал, если честно, что и его вскорости в «турне» отправят, да только иначе все вышло. Гриня ушатал бычка нашего, и ухом не моргнул. Ну, тут-то и Хозяин изъявил желание явиться к нему после боя, сам, лично. Понятное дело, зачем. Жалко мне парня стало. Вот ей богу, от души. Да чем я ему помочь-то мог? Хотя… — управляющий чуть помолчал, переводя дыхание. Кардинал внимательно слушал.
— Я этим дуболомам посоветовал мяса копченого окорок принести. Мол, Гриня очень любит его. На сообразительность парня понадеялся. Думал, поймет, сбежит, — вздохнул. — Понять-то понял, но не сумел он от них сбежать, попался на крючок. А сегодня вечером, перед боем как раз, Хозяин Снежку послал в комнату к бойцу, ну, как обычно, гадость эту дать, и тут рев такой раздался, крики, визги, грохот. Гриня обезумел, глаза красные, кровью налитые, рычит, зыркает зверем на всех. Попытались остановить его, не дай боги бы в зал выскочил, беда большая была бы. Бойцов он мне как игрушки раскидал, да к рингу кинулся, а тут Ветер на пути. Я думал, все, конец ему. Ан нет, в гляделки поиграли чуть, и Гриня в окошко-то и сиганул, прочь из клуба. Обошлось. Хотя что обошлось-то… Троих схороним завтра, двое калечные, наверное, останутся и девка та, Снежка, тоже, того, упокоилась. А Хозяин тут бегал потом, всех расспрашивал, что да как. А кто ж его знает, что там у них в комнате случилось и почему его так… мозгом повредило.
— Бойцов раскидал, а Ветра не тронул, говоришь? — задумчиво проговорил Кардинал.
— Не, не тронул, — замотал головой управляющий.
— Тоже боец?
— Не, уборщик. Был боец, да весь вышел. Калечный он, — едва не захлебываясь словами, торопливо пояснил управляющий, трясясь всем телом.
— Видать, не весь, коли Гриню спугнуть сумел. Зови уборщика своего, поглядеть хочу.
Управляющий, кланяясь и пятясь, задом выполз из собственного кабинета. Кирилл скучающим взглядом окинул комнату. Внимание привлекли висевшие на стенах картины. Разные. Сцены боя на ринге, отдельные люди, сам управляющий с мальцом на коленях, молодая румяная толстушка…
— Ваше Святейшество, — вернулся управляющий. — Молю о милости вашей, не гневайтесь, — запинаясь бормотал он. Колотило мужика уже крупной дрожью.
— Ну? — требовательно прервал кардинал раболепный лепет управляющего.
— Нет его нигде. И малец пропал, — срывающимся голосом с трудом выговорил несчастный мужчина, мысленно проклиная весь сегодняшний день.
— Какой малец?
— Йён. Сынишка Ветра. Были с вечеру, а сейчас нет никого. Пусто в комнате. И вещей нет. Сбежали, — зажмурившись от ужаса, он стукнулся лбом об пол ожидая незамедлительной кары. Постояв так немного и не услышав ни звука, мужчина решился поднять голову. Комната была пуста. Ни души.
— Померещился? — прошептал он сухими губами и, все также стоя на четвереньках, пополз к письменному столу, заглянул за него — нет никого. Усевшись на полу, дрожащей рукой отер покрытое холодным потом лицо, и на всякий случай трижды перекрестился, поплевав за левое плечо.