Ворн не мог поверить, что все это сотворил его друг.
Нашли масляную лампу, чудом не вспыхнувшую, когда ее сшибло со стола, залили топливо, зажгли. Тела ребят сложили в рядок, собрав как сумели, прикрыли сорванными занавесками. Кое-как приладили сбитую с петель дверь. Выбитое окно наглухо закрыли уцелевшими ставнями. Все дети сбились в стайку в самой дальней комнате. Одни кучкой уселись на пол, под стеной, другие с отреченным выражением лица бродили, подбирая и перекладывая с места на место уцелевшие и сломанные вещи. Все молчали.
Алтай вернулся на рассвете. Большинство ребят к тому времени крепко спали там же на полу, под стенкой, полусидя, полулежа, уткнувшись друг в дружку. Зайдя в комнату, Алтай обмер, став белее мела. Ему в свои семнадцать лет уже не раз приходилось терять товарищей, но что бы так, по кускам… Разорванных людей он, в отличие от Ворна, еще не видел. Тошнотные приступы посетили сегодня многих, и Алтай не стал исключением. Нервный стресс, плюс запах… Нет, естественно, не трупный — разорванная брюшина источает миазмы, надолго врезающиеся в память. Собирали покойников в последний путь Ворн, Алтай и, как ни странно, поваренок Тошка.
— Я помогал с забоем и разделкой скота соседям, за это они хорошо уступали в цене мясо тетке Галине. Я привычный, — прогундел паренек, укладывая внутренности на место. Обмыли, как смогли, приодели. Звон колокольчика сообщил о подъехавшей труповозке. Понурая кляча с черной, засаленной лентой на шее, на которой и телепался ржавый колокольчик с довольно мерзким звучанием, сутулый, потрепанного вида извозчик, в птичьей маске чумного доктора и черной широкополой шляпе, скрипучая открытая телега, сколоченная из старых досок — вот и весь похоронный эскорт, который удалось раздобыть в этих местах.
Хоронили ребят на старом кладбище, за стенами города. На новое кладбище трущобное отребье не пускали ни за какие деньги. Покойников из этого района чаще всего просто выкидывали в яму, что открылась несколько лет тому назад недалеко от города, после толчков землетрясения. Алтай заплатил кругленькую сумму могильщику за место на освященной земле. Могилу вырыли одну на всех четверых. Малышня, вроде Рыжика, изредка шмыгая носами, жались кучкой, молча, напыжившись как мокрые воробьи, угрюмо смотрели на замотанные в саван тела. Те, что постарше, по очереди говорили прощальные слова погибшим товарищам, бросая в могилку небольшой подарок. Мелкий, нудный дождик, потихоньку размывая свежевыкопанную землю, прокладывал себе путь тонкими ручейками, скатываясь в яму. Намокшая светлая ткань саванов начала пропускать влагу и изнутри, окрашиваясь в алый цвет. Могильщик стоял в стороне, наблюдая за процессией. Он не мешал беспризорникам, давая время попрощаться с погибшими друзьями, хотя и понимал, что, если заметят стражники, ему придется отдать им часть вырученных сегодня денег за молчание.
Похоронили. Воткнули крест. И тут Ворн увидел надпись, вырезанную на кресте, прочел: «Светлая память Персикею, Ростиславу, Горюне, Арамею».
«Вот оно как… — печально подумал Ворн. — А при жизни и не знал даже их настоящих имен».
Обратно вернулись с закатом.
Алтай объявил своим подопечным о переезде. Собрав небогатые пожитки, пацанята мелкими группками по два-три человека уходили, прихватив скромный багаж. Алтай все это время сидел на перевернутом ящике, хмуро уткнувшись взглядом в пол, задумчиво вертя в пальцах маленький, с резной рукоятью ножичек Косого, тот, который сам же и подарил ему недавно, на десятилетие.
— Мне так много хочется тебе сказать, Ворн, — тихо произнес Алтай, глядя себе под ноги, — но в то же время и нечего говорить. Разве бывает такое? Разве такое возможно? Ворн, ты же опытный, объясни, почему такое дерьмо случается? Были друзья, и нет всех разом. А мы ведь вместе с такого дерьма с ними подымались… Ворн… Как так-то, а? Теперь только мы с Серым и остались…
Серый молча сидел рядом, на полу, скрестив ноги. Он не сводил своего взгляда с бурого пятна — там лежало тело Сабира.
Ворн сидел напротив, на перевернутом ведре. Он тоже молчал. Что тут скажешь? Он и сам терял близких, и не раз, и прекрасно понимал, что никакие слова не помогут. Это горе должно само перегореть и улечься в душе пеплом. Именно об этом он и собирался сейчас сказать, но разговора так и не получилось. Жалобно скрипнув, многострадальная дверь вновь упала, гулко грохнувшись об пол. На пороге стоял Послушник.