— Дом, — прохрипел старик. — Посмотри мне в глаза и наполни себя. Ты пуст. Ты умер. Давно. Не сейчас. Кровь. Лужа крови, и в ней ты. Ты мал. Твой зверь сохранил тебя. Твой зверь встал на защиту. Родовой зверь. Волк. Зеленый волк за твоей спиной. Он голоден. Безумен, — старик поднялся и принялся ходить вокруг мужчины, кружа над ним костлявыми руками. — Прими его. Прими и обуздай. Он — это ты. Покой. Обретешь ты себя. Подымайся ввысь. Обретешь ты себя. Таким как ты рады. Рады… — все кружил он и кружил в трансе, размахивая руками. — Носитель родового тотема! Обрети жизнь! Жизни дорога твоя не проста. Зверя угомони. Угомони. Прими его! Слышь его! — старик бубнил речитативом, тыкая узловатым пальцем.
— Прими сущность свою. Себя. Звезды, луна, мир и небо наполнят пустоты души твоей. Пыль и грязь, нечистоты покинут разум твой, — все бормотал он и бормотал, иногда шепотом, иногда переходя на крик. Скакал вокруг Грини, хватал его то за голову, то за плечи, тряс и заглядывал в глаза своими невидящими, белёсыми зрачками. — Ввысь и вверх, и я твой путь. Услышь! Услышь меня! — орал он, обращаясь уже не к человеку, а к той сущности, с которой ему удалось наладить контакт. — Яркий пламенный бог я! И я! И за седьмым перевалом вспыхнет свежим, как ветра глоток!!! Возьми! Приди! — с этими словами он вынул из недр своих одеяний небольшую зверюшку и резким движением рук разорвал ее напополам, окропляя Гриню теплой кровью.
И вновь шаман скакал вокруг костра, выкручивая немыслимые пируэты, размахивая трупиком, и руки его крутили вихрь из цветной светящейся нити, которую глаза Грини уже четко видели. Нить опутывала тело мужчины коконом, просачивалась сквозь кожу, выжигая на ней руны.
Почти сутки Гриня находился у шамана. Корабль стоял у берегов острова.
Когда Ворн вместе с капитаном вернулись на корабль, им стало известно, что у Грини случился очередной приступ неконтролируемой ярости, в порыве которой он голыми руками умудрился упокоить двоих моряков и знатно помять пятерых, в том числе и своих же друзей, пока Кардинал не применил свое средство. Недовольные, обозленные моряки связали буйного, и до решения капитана бросили Гриню в трюм. Никакие объяснения о том, что этот человек болен и после лекарства, которое ему ввел Кардинал он более не представляет угрозы, они и слушать не желали.
— Кеп прибудет — с ним и говорите! — хмуро отвечал оставленный за старшего на судне.
На закате прибыл капитан. И паренек вместе с ним. А после он и его гости долго беседовали на камбузе. Гриню выпустили.
— К шаману его надо, — хмурился капитан. — Не пойду я в море с одержимым. Сумеет шаман помочь — хорошо. А нет… — капитан поднял тяжелый взгляд и вперился им в сидящего напротив родича. — Тут останешься, — сказал, словно припечатал. — И никаких возражений! — окинул он холодным взглядом всех присутствующих.
— Он мне нужен, — жестко заявил Кардинал. — И не тебе, человече, в мои дела вмешиваться.
— Вы, господин Кардинал, — с плохо скрываемой пренебрежительностью произнес капитан, — свои законы на своей земле держите. А здесь, — ткнул он пальцем себе под ноги, в корабельные доски, — моя вотчина! И ни вы, капюшоны, ни ваш Император здесь мне не указ! Я сказал, не место одержимому на моем судне, значит, не место! И если бы он не был моим последним родичем, то уже бы вплавь до острова добирался. А мы бы шли своим путем. А кому не по душе такой уклад законов, милости просим, — картинно указал он на выход. — Я никого не держу.
Шумно выдохнув и отхлебнув из кружки напиток, капитан, уже более спокойным тоном продолжил:
— Ходил я к Туяки. Хороший шаман. Если он не поможет… не знаю, кто еще сможет. Собирайся, брат. Я сам с тобой пойду.
На исходе следующего дня к судну пришвартовалась лодка, и из нее вытянули бессознательное тело мужчины.
— Жив, — буркнул мужчина, помогающий нести тело. — Шаман сказал до рассвета не трогать.
Подняв якоря, корабль тихо отдалялся от берега острова, уходя в алый закат, набирая скорость. Они потеряли слишком много времени, и капитан нервничал: успеть бы…
Почему он задержался из за Волчонка, рискуя упустить столь лакомый кусок добычи, он и сам не мог понять. Задумался. Может все же чувствовал свою вину перед ним за то, что лишил его родителей? Детства? Не спас тогда, в шторм? Не отправился на поиски поутру? Бросил… Возможно. Чувство вины, угрызения совести — нет, не испытывал ранее он подобного. Как и чувства любви. У него вообще была большая проблема с чувствами. Все эмоции и проявления чувств он умело копировал, выдавая именно то, что требовалось в той или иной ситуации для того, что бы достичь свои цели. Восторг от боя, от ощущения близко прогуливающей смерти, от ужаса на лицах своих противников — вот что было настоящим, не поддельным. Еще ему нравилось чувство власти. И море. Море его успокаивало, баюкало как мать. Строгая мать, которая в гневе была жуть как прекрасна, которая могла взять жертву, наказать. Море он уважал. Возможно даже любил. Хотя к людям он никогда подобных чувств не испытывал. Все люди для него были лишь инструментами.