Жорж Горобьевый
Крайний подъезд слева
Повесть
Сегодня стемнело также быстро, как и вчера. День был в меру удачен: в моем внутреннем кармане грелась чекушка, в почти новом пакете лежала огромная, чуть-чуть надкусанная груша, копченая толстенькая сосиска и длинная на половину торчащая из пакета французская булка.
Я зашел в свой подъезд, подставил пятку под размашистый удар двери, поднялся на второй этаж и из почтового ящика квартиры номер тридцать семь вынул газету «Известия» вместе с невзрачной, немного желтоватой по углам открыткой. В открытке Елену Анатольевну Дрожжевую поздравлял с днем рождения Витя Тимербулатов и желал ей обилие здоровья, счастья и любви. Я недолго разглядывал вялые тюльпаны, выдавленные в картоне, — бросил открытку назад в ящик и зашагал по ступенькам вверх.
Между девятым и десятым этажами мне встретился незлой жилец квартиры номер девяносто пять, пытающийся пропихнуть в мусоропровод большой полиэтиленовый мешок с опилками.
— Не лезет?
— Залезет — куда денется.
— Тогда, наверно, мусоропровод забьет.
— Может и забьет, а может и не забьет.
— Ну ладно.
Я поднялся еще на один лестничный пролет, но жилец из девяносто пятой окликнул меня:
— Петрович!
— Чего?
— Ты на отдых что-ли?
— Да как получится.
— Скоро домофон поставят.
— Угу.
— Всем жильцам ключи дадут от входной двери.
— Угу.
— А ты как же?
— Посмотрим.
— Ну давай.
— Угу.
В лифтовой комнате я поставил в ряд три хлипких ящика, бросил на них телогрейку, сел, налил себе в мятый пластмассовый стаканчик водки, откусил хрустящий кончик булки и развернул газетку.
Водку я выпил быстро, опьянел слабо и долго, с расстановкой и чувством громким шепотом читал «Известия». После чтения я вытер слезящиеся глаза рукавом, вывернул из цоколя на пол-оборота тусклую лампочку, лег калачиком на ящики и, умеренно переживая мировые новости, уснул.
— Вам какой этаж?
— Седьмой.
— Мне пятый.
Миша Смирнов знал, что очаровательно раскосая Люда живет на седьмом этаже, он также знал, что у нее придурковатый абрикосовый пудель Атос, папа, постоянно ремонтирующий под окнами москвич с пробитым глушителем и мама, которой очень хочется видеть в женихах Люды соседа-летчика, всегда благоухающего коньяком «Белый Аист». Люда тоже знала, что Миша живет на пятом этаже и учится в технологическом институте на специалиста по холодильным установкам, кроме того, к нему иногда приходит высокая белокурая двоюродная сестра Катя, которую Миша, загадочно улыбаясь на расспросы знакомых, молчаливо выдает за свою подружку.
С первого этажа по пятый Миша интенсивно думал о том, как бы непринужденно заговорить с Людой так, чтобы она с одной стороны восхитилась его остроумием, а с другой прониклась уважением к его серьезному жизненному настрою. А Люда теребила черненькую пуговичку на маминой старенькой желтенькой кофточке и очень старалась не покраснеть.
На пятом этаже двери лифта открылись, Миша вышел, обернулся и сказал:
— Завтра дождь обещали.
— Да? — удивилась Люда и быстро нажала на кнопочку седьмого этажа.
Лифт уехал, а Миша живо представил, как он, обгоняя лифт, легко взбегает на седьмой этаж, встречает Люду и приглашает ее куда-нибудь, где тихо играет музыка, журчат фонтанчики, красивые люди красиво разговаривают друг с другом, официанты в смокингах предупредительны и корректны, мягкий свет располагает к задушевной беседе, нежная ладошка тает в мужественных руках, розовое прозрачное ушко внимает горячему шепоту и все укладывается в остатки стипендии за апрель.
Анатолий Григорьевич Щепко вдохнул в себя аромат пяти белых розочек, оглядел глянец начищенных туфлей, изящно отстранил от себя коробку с тортом и, заметно волнуясь, позвонил в квартиру сорок пять.
— Проходите, Николай Григорьевич!
— Анатолий Григорьевич.
— Да, да, конечно. Не обращайте внимание — у нас кругом беспорядок, — Антонина Васильевна повела рукой, показывая на аккуратные, закрытые на ключик шкафчики, выровненные по одной линии ряды обуви и натертый до блеска паркетный пол.
— Ну что вы — у вас так замечательно, — сказал Анатолий Григорьевич и испугался, что его попросят снять обувь взамен на какие-нибудь меховые шлепанцы.
— Какие чудные розочки, Леночка будет очень рада.
Анатолий Григорьевич немного растерялся, потому что зам. главбуха Вера Станиславовна говорила, что единственную дочь очень приличных родителей, красавицу и умницу, неоцененную сверстниками, зовут Викой.
— Вера Станиславовна сказала, что это любимые цветы Ви… Лены.
— Верка всегда все перепутает, я хотела сказать… Э-э… Вы проходите, пожалуйста, в зал.
Антонина Васильевна унесла цветы на кухню, чтобы несдержанная на язычок Леночка не прошлась по поводу банальности подарка. А Анатолий Григорьевич кашлянул в кулачок и зашел в зал, где по телевизору показывали захватывающую мыльную оперу, но никто ее почему-то не смотрел.
В лифте Петухов Дима забеспокоился еще больше:
— Костик, а они ничего?
— Да ничего.
— А вдруг я им не понравлюсь?
— Понравишься.
— А если у них там кто-нибудь есть?
— Видно будет.
— А ты презервативы взял?
— Взял.
— А вдруг они не будут пить белебеевскую водку?
— Они все пьют.
На восьмом этаже, полностью отведенном под общежитие кондитерской фабрики номер два, Петухов Дима с Костиком вышли из лифта и, толкнув незапертую обшарпанную дверь, окунулись в коктейль коллективных запахов.
— Костик, чего теперь?
— Спокойно.
Из комнаты 234 выплыла плотненькая девушка в застиранном халатике, бигудях и с тлеющей сигареткой во рту. Девушка волнующе близко подошла к Диме и пустила ему в лицо облачко дыма:
— Чего надо?!
Дима оглянулся за поддержкой к многоопытному Костику, но Костик исчез в комнате 235 и как будто кого-то там уже щекотал.
— Я с Костиком.
— А мне хоть с Майклом Джексоном.
— Да?
— Чего надо?!
— Костик! — нервно позвал Дима и сделал шаг к выходу. В пакете Димы легонько звякнули бутылки, Дима покраснел, а девушка вдруг пустила струйку дыма в направлении пакета:
— Ты в гости, что ли?
— Нет, то есть да.
— Угощаешь, что ли?
— Угощаю.
— А чего стоишь, мнешься?
— Да как-то так.
— Проходи, там Снежанка и Валька, я сейчас.
Дима робко вошел в комнату и сказал: «Здрасьте». В комнате было душновато и грязновато, на тумбочках валялся хлам дамских сумочек, на бельевой веревке висели выстиранные полиэтиленовые пакеты, а на холодных батареях призывно белели предметы женского туалета, будоража кровь и вселяя надежду, что, возможно, вечер будет убит не зря.
Валька подняла голову с подушки и сказала: «Снежанка, к тебе».
Снежанка надула из жевательной резинки шарик и спросила: «Юрик, а чего ты сбежал в прошлый раз?»
Вернулась плотненькая девушка без сигаретки, но со свежевзбитой прической, равнодушно скинула халатик, натянула джинсы и футболку:
— Девчонки! Нас Валерик угощает! Снежанка вымой стаканы.
— Я Дима.
— Я не буду пить, меня Гоги на дискотеку пригласил.
— Валька, ты вечно от компании откалываешься, а твой Гоги, между прочим, уже со всеми перескакал на дискотеке в соседней комнате.
— Да ладно!
Снежана принесла стаканы и, взъерошив Петухову Диме волосы, ласково приказала:
— Разливай, Юрик.
Дима суетливо открыл бутылку и, произвольно выдерживая дозировку, разлил по стаканам.