– Да, – лукаво улыбнулась Рыжая, – если уж взялся о ребёнке заботиться, меняй свои привычки и не позволяй себе лишнего!
– Без вас разберусь! – пробурчал Эл, но улыбка на лице появилась сама по себе, едва он взглянул на Граю. – Ну что, попрощалась? Поехали, цыплёнок?
– Поехали! – вздохнула девочка.
– С кем хочешь сидеть, птаха?
– С тобой, – решила она. – У тебя конь как из сказки!
– Уломала, цыплёнок! Наир, подсади-ка её!
«Сын леса» передал кроху атаману. Эливерт усадил девочку перед собой, и, наконец, друзья отправились в путь.
– Держись крепче, цыплёнок! – велел Эливерт. – Путь дальний.
– Я – не цыплёнок, я – Воробышек! – степенно поправила Граю.
– Извини! – подавив иронию, серьёзно сказал Эливерт и нежно улыбнулся.
***
Да, путешествовать с малолетним ребёнком это ещё веселее, чем с упрямой девчонкой. Ехали теперь они медленно, как улитки.
Но это не беда – до Сальвара тут рукой подать. Можно потерпеть немного. Завтра к вечеру будут в городке у озера Кирима, отдадут Граю Вириан, а там можно снова прибавить ходу.
К балу, который устраивает Лиэлид, в любом случае успеть должны. В том, что Вириян девочку примет и будет рада внезапному подарку судьбы, Эливерт был совершенно уверен.
А пока ехали неспешно. Умытые дождём окрестности радовали глаз. Граю болтала весело, ведь вокруг столько нового для неё.
Временами они все вместе дружно напевали песни. Дэини научила их словам какой-то баллады из её мира. Песня была славная: про друзей, дороги и бродячую судьбу. Да и голос у Рыжей, что у птицы певчей… Эл без конца готов был слушать, как она выводит: «Ничего на свете лучше не-е-е-ту…», и сам подпевал с удовольствием.
За весь день лишь одно происшествие потревожило их безмятежный покой: поблизости от Креорана увидели друзья, как к небу тянется чёрный дым. Тёмная завеса расползалась по всему горизонту. Ясно-понятно, что пожар внушительный. Будь атаман один, обязательно бы разобрался, что там произошло. Но с девчатами делать такой крюк…
Да и опасно.
Пришлось уехать прочь, но мысленно Эл ещё не раз возвращался за день к этому дыму и пожарищу. А ещё к тому, что произошло утром в Берфеле...
Он посматривал сверху на чумазое «солнышко», что сидело перед ним, цепляясь ручонками за луку седла. Граю оглядывалась на него через плечо, искала его глаза, его улыбку.
Он смотрел и не понимал. Как можно отдать такое чудо? Продать свою родную дочь? Люди, для которых пьянка дороже родной крови, разве это люди вообще? Твари, хуже нечисти…
Как можно вот так?!
Всё ещё удивляешься, атаман? Да брось! Разве ты забыл, как это бывает?
Память… Проклятая память – такая шутница! Иногда хочешь что-то красивое оставить себе навсегда, а оно тает, и ты даже со временем не уверен, а было ли это на самом деле. Как сны о детстве…
А другое – рад бы забыть, и даже воспоминания о том, что это позабыл, стереть до конца, уничтожить. Но ничего не выходит. И картинка встаёт перед глазами так ясно, словно только вчера…
***
16 В сердце ребёнка
Прошлое
– Эливерт! Просыпайся, паршивец! Хватит дрыхнуть!
Тётка бесцеремонно сдёрнула его на холодный пол с лежанки.
– Чего пристала? – сонно проворчал он, заползая обратно.
Иланга шумно носилась по всей комнатёнке, с грохотом расшвыривая их немногочисленные вещи.
– Где брага моя? Там ещё почти половина была? Да вставай ты уже!
Она снова сильно встряхнула его за плечи.
– Признавайся, куда дел! Выхлебал, что ли?
– Да нужна мне эта гадость! – Эл зло дёрнулся, высвобождаясь из её хватких пальцев. – Я эту твою дрянь не пью.
– А где тогда? – взвыла тётка, с громыханием опрокинув ещё что-то с полки. – Где?
Сон пропал окончательно. Эл потёр глаза, хмуро уставился на взлохмаченную раздражённую женщину.
– Да ты же вчера допила всё, – вздохнул он. – И вино, и бражку… Вон бутыль валяется в углу. Вон кувшин пустой.
Иланга, тяжело кряхтя, нагнулась, подхватила с пола кувшин, заглянула внутрь с такой надеждой, будто там что-то ещё могло притаиться на дне, в сердцах жахнула об стену так, что отлетела ручка, и сама посудина чудом не разбилась.