— Ворон… я… это не я… — пролепетала она, голос дрогнул, срываясь на визгливый, жалкий скулеж, больше похожий на хныканье затравленного зверька.
Он медленно достал телефон и включил видео. Экран высветил ее предательство — ее руку, флакон, губы, шепчущие «лучше перебдеть». Лора дернулась, глаза расширились, и на миг казалось, что она сама не верит в собственное отражение. Лицо побледнело до пепельного, губы задрожали, дыхание сбилось, превратившись в прерывистые хрипы, словно с нее стянули маску и оставили голую панику.
— Ты серьезно настолько глупая… или просто прикидываешься? — Ворон произнес почти ласково, будто рассказывал шутку, и именно в этой мнимой мягкости звучал яд. Каждое слово впивалось под кожу, как игла, медленно отравляя изнутри.
Он шагнул ближе, сжал ее волосы и рывком заставил поднять лицо. Лора вскрикнула, но замерла, столкнувшись с его взглядом. Его усмешка была мертвой, губы растянулись в тени ухмылки, а глаза блестели холодным безумием, в котором перемешались издевка и жажда боли. В этом взгляде было что-то от бездны — словно он уже не человек, а сама тьма, наклонившаяся к ее лицу.
Медленно, не отводя глаз, он вынул нож — блеск клинка пронзил тусклый свет лампы, оставив блики на стенах, как отблески костра. Лора зажмурилась, дыхание ее сбилось в панический шепот.
— Хотела занять ее место? — он провел лезвием по щеке глубоко, не оставляя ей шанса скрыть этот след. Движение было медленным и выверенным, словно каллиграф писал пером на живой коже, растягивая каждую линию, но с такой силой, что металл разрезал плоть. Сначала остался лишь тонкий белый след, потом он мгновенно налился алым, и кровь выступила густо, заливаясь горячими дорожками. Постепенно на лице проступило выведенное, словно на проклятом пергаменте, слово: «Эли».
Лора вскрикнула — тонко, с надрывом, и крик ее дрогнул, перешел в хрип. Звук разорвал воздух, но тут же захлебнулся в вязкой тишине подвала, в которой эхом отдавалось ее собственное дыхание, смешанное с запахом крови. Боль полоснула щеку огнем, и она дернулась всем телом, чувствуя, как горячие капли стекают вниз, обжигая кожу.
— Запомни, — его голос сорвался на хриплый шепот, больше похожий на звериное рычание. В этом шепоте звенела сталь и безумие, будто сама тьма говорила его устами. — Ты не замена. Никто и никогда не заменит ее. Даже твоя кровь на коже будет напоминанием об этом.
Он резко отпустил волосы, и ее голова бессильно повисла вперед, будто сломанная кукла. Лоб ударился о грудь, волосы закрыли лицо, а кровь с пореза капнула на ее платье, оставляя темные пятна. Она тихо застонала, тело дернулось от боли и унижения, и этот стон только подчеркнул ее беспомощность.
— Джей, — голос Ворона прозвучал, как удар плетью: ледяной, с отголоском звериного смеха. — Сорви с нее остатки гордости, раздень и выкинь к помойке. Пусть весь мир видит, кто она на самом деле. А еще — выясни, у кого она достала скополамин. Мне нужны имена. Все, до последнего.
Из тени выступил Джей, молчаливый и безликий, как приговор. Его глаза блеснули холодным пониманием — приказ будет исполнен без слов. Ворон развернулся, поднимаясь обратно наверх, и каждый шаг отдавался гулом, будто в подвале гулял шторм. В каждом движении чувствовалась не усталость, а нарастающий вой грозы, которая рвалась наружу и обещала скоро обрушиться.
Лора же, обессиленная и униженная, чувствовала, как кровь по щеке стекает на шею, смешиваясь с солеными слезами. Она не знала: ее падение только начиналось — и падать ей было некуда, кроме как в самую темноту. Внутри поднимался липкий ужас, мысли путались, превращаясь в одну бесконечную молитву: чтобы это закончилось, чтобы он ушел, чтобы она проснулась. Но холод металла еще жег ее щеку, и каждый шаг в эту тьму теперь был клеймом, выжженным его рукой.
Николь стояла у подножия лестницы, курила и выпускала дым прямо в тусклую лампочку, что мигала над ее головой. Коридор был пропитан запахом сырости и табака, а тень от ее фигуры ложилась на стены, словно она сама метила это место.
Шаги Ворона зазвучали снизу, тяжелые, будто он поднимался не по ступеням, а по костям. Никки неспешно соскользнула с перил и убрала нож в карман. Она не шутила, не строила гримасы — ее лицо оставалось спокойным, но в глазах тлел циничный огонь, готовый вспыхнуть ради своих.