Ворон поднялся. Тишина между ними стала плотнее воздуха. Николь прищурилась, глядя на него, и с хрипотцой, не подбирая выражений, бросила:
— Ну что, — голос Николь хрипел от дыма и звучал дерзко, с неприкрытым презрением. — Отрезал ей язык, или все-таки мозги вышкрябал?
Он скользнул по ней взглядом — коротким, пустым, как бездна. Никки скрестила руки на груди, ее голос был сухим, отточенным:
— Ей больше нечего сказать. Если ты ее не добил — мир сделает это за тебя.
Ворон прошел мимо молча. Его шаги были тяжелыми, в них слышался гул ярости, сдержанной тонкой ниткой. Николь кивнула Джею, который поднимался следом, и приказала так, что слова прозвучали как удар:
— Джей, — голос Николь был жестким и резким. — Сделай так, чтобы у нее каждая кость завыла и запомнила эту ночь.
Джей остановился на ступени, коротко кивнул. Его лицо оставалось каменным, но в глазах мелькнул холодный блеск — он понимал приказ без лишних слов.
В коридоре остались только Николь и Никки, тишина висела тяжелым сводом над головами, пока дверь наверху не хлопнула за Вороном, отдавшись гулким эхом, будто само здание содрогнулось.
— Если он сорвется — все это разнесет к черту, — Никки хрипло выдохнула, слова ее прозвучали спокойнее пули, цинично и обреченно, как диагноз.
Николь скривила губы в усмешке, дым еще стелился из ее ноздрей. Она бросила на подругу быстрый взгляд, в котором не было мягкости, только огонь и привычная наглость, и хрипло бросила:
— Тогда будем собирать пепел, — Николь оскалилась, словно только что пригласила поднять тост за чью‑то могилу.
— Ты всегда говоришь так, будто смерть для тебя — очередная пьянка с дешевым вином, — Никки фыркнула, качнув головой, но голос ее оставался спокойным.
Николь ухмыльнулась шире, сплюнула на пол и стряхнула пепел с сигареты, будто бросала вызов самой тишине:
— А разве не так? Главное, чтобы за столом сидели свои, а всем остальным — хуй под столом.
Никки посмотрела на нее долгим взглядом, в котором смешались цинизм и тихая готовность идти до конца. В этом молчании чувствовалось больше согласия и верности, чем в любых словах.
Джей тащил Лору через черный вход особняка, как выброшенный мусорный мешок. На ней не осталось ничего, кроме бинта на щеке и разорванного платья, которое едва держалось на плечах. Она спотыкалась, падала, но он поднимал ее за волосы и тянул дальше, не говоря ни слова. Его лицо было каменным, только сжатая челюсть выдавалась напряжением.
Они вышли к заднему двору, где возле контейнеров для мусора висел густой запах тухлых отходов и дешевого алкоголя. Джей толкнул ее, и Лора рухнула в грязь рядом с ржавыми баками. Он даже не посмотрел на нее, лишь бросил коротко:
— Считай, что тебе повезло.
После этого он ушел, шаги его растворились в темноте. Лора осталась лежать, дрожа от холода и унижения. Каждое дыхание отдавалось жгучей болью в груди, а кровь с рассеченной щеки стекала по шее, смешиваясь с грязью, оставляя липкие дорожки на коже. В ушах звенела тишина, в которой ее собственные всхлипы звучали как издевка.
Она поднялась, шатаясь, обхватила себя руками и, спотыкаясь, пошла по узкому переулку. Она знала, куда идти: слухи о том, где обитают люди Менсона, давно кружили в ее голове, и теперь эта дорога казалась единственной. Ноги скользили по сырому асфальту, голова кружилась. Где‑то впереди горел огонек сигареты.
— Эй, красотка, — голос прозвучал лениво, но в нем сквозила опасность. — Похоже, тебя уже списали.
Из тени вышел высокий мужчина в дорогом пальто, его взгляд был холоден и изучающ. Лора узнала его сразу — это был тот самый, кто когда‑то продал ей скополамин. По слухам, он работал на Менсона. Она застыла, но потом судорожно шагнула к нему, хватаясь за последнюю надежду.
— Забери меня отсюда, — выдохнула она сипло, голос дрожал. — Я могу быть полезной. Я знаю вещи… про Ворона.
Мужчина усмехнулся, выдохнул дым ей в лицо и кивнул в сторону улицы:
— Пошли. Тебе есть о чем поговорить с нашим боссом.
Лора пошла за ним, шатаясь, но в глазах у нее разгорался новый огонь — огонь мести и желания снова стать нужной. Мысли метались, как раненые птицы: «Он вырезал ее имя на моей коже… Он хотел стереть меня. Но я вернусь. Я докажу, что могу быть оружием, которое его убьет. Пусть даже мне придется продать душу».
Двери особняка Менсона распахнулись, и Лору втолкнули внутрь. Просторный холл пах кожей, табаком и дорогим антисептиком. Везде царил холодный блеск роскоши, но этот блеск был мертвым, как маска. Ее вели по длинному коридору, пока шаги гулко отдавались от мраморного пола. Тени людей Менсона скользили за ее спиной, и каждое их движение напоминало цепи.