— Совпадений не бывает, — произнес он тихо, почти ласково. — Бывают ножи с чужой рукоятью.
Дальше — приемные семьи, возвраты, воровство, хулиганство. В четырнадцать лет ее в очередной раз вернули в детдом: приемный отец подозревался в насилии, и после этого Эли еще больше замкнулась в себе и стала убегать из приюта. Ничего особенного, если бы не пустота до шести лет. Будто ребенок просто не существовал. И маленькая, почти случайная деталь: при поступлении в карточке значилось «при ней — плюшевый медведь с биркой, инициалами Э.Л.».
Карандаш щелкнул о бумагу.
— Поднять архив, — приказал он, даже не поднимая глаз. — Найти, кто оформлял ее. Имя того, кто привез. Каждый штамп, каждую подпись. Я хочу видеть того, кто держал ее за руку в тот день.
Тишина в комнате стала плотной, как бетон. Люди в тени коротко кивнули и вышли, оставив его одного. Конрад откинулся в кресле, провел пальцами по краю папки. На его лице не было ни удивления, ни сомнений — только методичный интерес хищника, который почувствовал запах крови в воде.
Он еще раз взглянул на фамилию: «Эли Нокс». И усмехнулся.
— Если это ключ, — сказал он вполголоса, — Я найду замок.
Больница встретила Эли холодным светом и тишиной, нарушаемой только ритмом монитора. Белые стены словно гудели, отражая каждый ее сбившийся вдох. Воздух был стерильным, но с примесью железа и антисептика, будто сама смерть стояла за дверью палаты. Эли лежала неподвижно, кожа влажная, губы пересохшие и потрескавшиеся, глаза закрыты. В вену уходила прозрачная капельница, а маска на лице шипела кислородом.
Скополамин все еще держал ее тело в когтях. Врач шептал медсестре о сухости слизистых, тахикардии, спутанности сознания. Гипоксия оставила на ней след — мозг цеплялся за жизнь, но память проваливалась в пустоту, выбрасывая обрывки образов.
Она вздрогнула, пальцы дернулись — искали что-то знакомое. Нащупали холодный металл цепочки, оставленной Вороном. Эли сжала ее в кулаке так сильно, что ногти впились в кожу. Сердечный ритм на мониторе выровнялся, дыхание стало ровнее.
Сквозь полусон и жар она бормотала: «шкаф… медведь…» — и врачи переглянулись, записав симптомы в карту как бред. Но для нее это были осколки чего-то большего, чем сон.
Она открыла глаза лишь на миг. Свет больничной лампы резанул по зрачкам, превратив мир в белое марево. В углу стояла Николь, опершись на стену, сигарета болталась между пальцев, но так и не была зажжена. Ее силуэт был ленивым и хищным одновременно, взгляд — хладнокровный, как у королевы, которая привыкла править среди руин.
— Дыши, Барби, — хрипло бросила она, голосом, в котором сквозила хищная власть и холодная насмешка. — Он уже режет мир в клочья ради тебя.
И снова темнота накрыла Эли, оставив лишь ощущение металла в ладони и далекий стук сердца, словно гул барабана перед бурей.
Ночная промзона гудела пустотой. Ветер шуршал по железным крышам, загоняя пыль в разбитые окна. Ворон шел сквозь тьму так, будто сам был ее частью. Его шаги были тяжелыми, но не спешными, и каждый звук казался отмеренным ударом сердца. На его лице не отражалось гнева — лишь спокойствие хирурга, готового вскрывать плоть.
Первым был курьер. Бармен с грязной улыбкой, который держал под стойкой не только бутылки. Ворон нашел его за городом, в темном переулке, прижал к стене так, что хрустнули ребра. Он молчал, пока тот захлебывался криками, и только потом спросил: «Имя». Это прозвучало так тихо и ровно, что курьер вздрогнул сильнее, чем от удара. Каждое слово вырывалось у него вместе с кровью из разбитых губ, пока пальцы Ворона не сомкнулись на его горле. Он позволил жертве захлебнуться собственной болью, словно изучал, сколько секунд нужно, чтобы отчаяние превратилось в мольбу. Ответ прозвучал хрипом. После — короткий удар, и тело осело, как пустая оболочка.
Следующим оказался оптовик. Склад на окраине, где под видом ветеринарных препаратов проходили партии яда. Там пахло аммиаком и гнилью, пол был липким от пролитого спирта. Ворон двигался среди стеллажей бесшумно, как тень. Когда торговца прижали к полу, он задал вопросы все тем же ровным голосом, будто читал список покупок. Словно это не пытка, а деловая беседа. Только глаза выдавали его — в них горел хищный голод. Ответы сыпались быстро, прерывались рыданиями, захлебывались визгами. Ворон не спешил. Он прижимал лицо жертвы к холодному бетону, водил лезвием по коже неторопливо, как кистью по холсту, и каждый вздох становился новым штрихом крови.
— Ты продал смерть, — прошипел он, вдавливая клинок в плечо так глубоко, что металл скрежетал о кость. Но голос его звучал все так же спокойно, почти мягко. — Я куплю ее обратно. Твоей кровью.