Склад загорелся через несколько минут после того, как Ворон ушел. Пламя отражалось в его глазах, но он даже не обернулся. В этом не было ни ярости, ни удовлетворения — только холодная отметка в счете. Еще один вычеркнутый пункт, еще одна голова, положенная на алтарь его ярости.
Он двигался выше по цепочке. Все ближе к тому, кто позволил Лоре достать скополамин. Все ближе к сердцу заразы, которая едва не вырвала Эли из его рук.
Лора сидела на краю кресла, обхватив колени руками, словно пыталась стать меньше, незаметнее. Влажные волосы прилипли к вискам, дыхание было сбивчивым. На щеке — свежий шрам, затянутый повязкой, и алые пятна проступали сквозь бинт, медленно расползаясь, будто напоминая о клейме. Ее трясло, и не только от боли — в глазах металась лихорадочная жажда доказать, что она все еще нужна.
— Она его слабость, — выпалила Лора, торопливо, сбиваясь, голос срывался на сип и дрожь. — Ради нее он потеряет голову. Ради нее он сгорит. Ты знаешь, я права! — слова звучали как мольба и обвинение одновременно.
Менсон не поднял на нее глаз. Он сидел в кресле, неподвижный, как каменная статуя, листая папку «Эли Нокс». Его пальцы мерно стучали по обложке, отмеряя секунды, как метроном. На лице не было эмоций, лишь уголки губ дрогнули в холодной тени улыбки.
— Слабость, — произнес он почти шепотом, в котором чувствовалась сталь. — Это когда думаешь, что ее нет.
Тишину разрезал звук шагов. Его люди внесли стопку документов, положили на стол. Фотографии с потускневшими лицами, выцветшие страницы, копии архивов, пахнущие сыростью и временем. Среди них — карточка приема в детдом. Подпись дежурного была смазана, неровная, будто писали дрожащей рукой в спешке. Конрад наклонился ближе, кончик пальца медленно прошел по строчке. Его глаза блеснули холодным светом, хотя лицо осталось каменным.
— Вот она, — прошептал он, словно нашел брешь в броне. — Зацепка.
Он поднял голову. Взгляд его скользнул по людям в тени. Голос прозвучал ровно, как удар молота, и Лора вздрогнула сильнее, чем если бы он закричал:
— Найдите того, кто привел ее в детдом. Любой ценой.
Один из людей коротко кивнул и исчез в дверях. Тишина вернулась, плотная и глухая. Менсон закрыл папку, провел ладонью по обложке медленно, почти ласково, как хищник, касающийся своей добычи.
Лора сжалась, не решаясь поднять взгляд. Но пауза затянулась, и она рискнула бросить короткий взгляд на Конрада. Его глаза встретились с ее глазами, и этот холодный свет пронзил ее сильнее любого ножа. Она ощутила, что он видит ее насквозь, все ее попытки казаться нужной — пустая оболочка. Каждое биение сердца отзывалось паникой: если он сочтет ее бесполезной, она исчезнет так же легко, как гаснет свеча на ветру.
— Ты хочешь быть полезной? — спросил он вдруг, и голос его был тихим, почти ласковым. Но за этой мягкостью ощущалась бездна. — Тогда перестань тратить мое время дешевыми догадками. Принеси мне факты. Или ты станешь еще одной страницей в этой папке.
Слова ударили в грудь, как плеть. Лора резко отвела взгляд, дыхание сбилось, тело тряслось. Ее пальцы вцепились в колени так сильно, что ногти прорезали кожу. Она понимала: ее жизнь висит на волоске. Одно неверное слово — и он вычеркнет ее так же легко, как прочеркивают строку в старом документе.
Она сглотнула и прошептала, едва слышно:
— Я смогу… Я найду.
Конрад откинулся в кресле, скрестив пальцы. Его улыбка стала шире, но тепла в ней не было. Она была как холодное лезвие, скользящее по горлу.
— Докажи, — сказал он.
Эти слова обрушились на Лору, как приговор. Ее сердце забилось быстрее, но тело казалось каменным. Она знала: теперь каждое ее движение, каждый шаг и каждое слово будут принадлежать только его прихоти. И если она оступится, то станет лишь очередной мертвой тенью в его архиве.
Эли пришла в себя на второй день, и мир вокруг показался ей зыбким, как туман. Свет больничных ламп был слишком ярким, режущим, а звуки — словно гулкие и далекие. Сердце билось часто, но ровнее, чем вчера. Тело казалось чужим, но дыхание стало легче.
Ее память начала выдавать осколки, как будто кто-то выдернул из глубины сознания старые, затертые кадры. Коридор детдома: длинный, пахнущий белизной, с облупившейся краской на стенах. Стены серые, с разводами влаги, лампы моргали, оставляя детей в полутьме. В углу плакал ребенок, тянул ручки к закрытой двери, и этот звук пронзал ее сердце тонкой иглой. Где-то дальше слышались шаги воспитательницы на каблуках, и от каждого удара по полу Эли сжималась сильнее.