Перед глазами всплыл образ: медведь. Старый, с оторванным ухом и потертым мехом, но с биркой, на которой корявыми буквами было выведено «Э.Л.». Она ощущала его шероховатую ткань в ладонях, запах пыли и чего-то горького, словно старых лекарств. Медведь всегда был рядом, когда вокруг раздавались чужие крики, и только он оставался ее тихим прибежищем. Она сжала пальцы в кулак и почувствовала, что цепочка в руке стала тяжелой, как якорь.
В палату зашли врачи. Один проверял пульс, другой отмечал показатели на мониторе. Их голоса были спокойны, безэмоциональны:
— Первые трое суток критичны. Если пройдет этот рубеж — восстановление пойдет.
Николь стояла у стены, руки скрестила на груди, взгляд — ледяной. Она усмехнулась и хрипло произнесла:
— Запомните, доктора: если с ней что-то случится, я натравлю на вас Бориса.
Врачи переглянулись, на лицах не дрогнуло ни единой мышцы. Они явно не понимали, кто такой Борис, и восприняли ее слова как очередную угрозу. Но Николь не шутила. В ее голосе чувствовалась та самая власть, которой пугают даже воровскую улицу. Она стояла прямая, как сталь, и ее присутствие давило на воздух сильнее любых приборов.
Эли приоткрыла глаза и шевельнула губами:
— Борис... кто это? — голос ее был хриплым, едва слышным.
Николь шагнула ближе, склонилась над ней, и в уголках губ мелькнула ухмылка:
— Наш рогатый демон, Барби. И если понадобится, я его спущу с цепи ради тебя.
Эли попыталась улыбнуться, но вышло только слабое движение губ. Николь осторожно коснулась ее руки, словно закрепляя связь.
— Держись, — сказала она тихо, но твердо. — Ты мне еще нужна.
Эли закрыла глаза, и в темноте снова проступил коридор, плач ребенка, запах белизны и старый медведь с биркой. На этот раз картинка стала ярче, почти осязаемой: она чувствовала холодный кафель под босыми ногами, слышала собственное дыхание, смешанное с чужими рыданиями. Ее дыхание сбилось, но пальцы еще крепче сжали цепочку. Она знала: память не обманет ее в этот раз.
Склад выглядел как поле боя после шторма. Разбитые коробки, перевернутые стеллажи, кровь размазана по полу, будто кто-то рисовал ею карту. Воздух был тяжелым, густым от запаха аммиака, дыма и пролитого спирта.
Не было уже торговцев или курьеров — только один выживший из цепочки, низовой связной, дрожащий на полу. Его губы дергались, глаза метались, но Ворон держал его за горло так, что тот не мог ни вдохнуть, ни соврать. Лицо Ворона оставалось спокойным, почти равнодушным, а глаза светились хищным холодом. Он слегка наклонил голову набок, и на губах мелькнула тень усмешки — не радости, а безумной игры.
— Ты думал, что продал лишь порошок, — произнес он медленно, каждое слово звучало как капля, падающая в тишину. — Но ты продал дыхание. Ты продал чужую жизнь. А я пришел взыскать долг.
Связной хрипел, брызгал слюной, пытался пролепетать оправдания. Ворон слушал его с искаженной ухмылкой, словно это был комик, который слишком плохо шутит. Пальцы его сжимались и разжимались, будто он решал, сколько секунд дать бедняге на каждую ложь. Наконец, нужное имя сорвалось с губ связного, за ним — адрес, указание на тех, кто выше.
Ворон отпустил резко, и тело рухнуло на пол, кашляя и захлебываясь. Он отступил на шаг, глядя на него сверху вниз, и тихо рассмеялся — хрипло, сухо, без радости. Смех отозвался в стенах, как скрежет металла.
Из груди связного вырывались хрипы, а его попытки отползти оставляли за собой красные следы, словно он сам писал признание своей вины. Ворон смотрел на эту картину так, будто наслаждался хаосом, и его смех еще долго гулял по пустым коридорам склада. Для него это не было наказанием — лишь холодный, методичный шаг дальше по цепочке. Все ближе к крупным игрокам, все ближе к тем, кто позволил Лоре дотянуться до яда.
Вечер опустился на особняк Менсона тяжелым бархатом. В его кабинете царил полумрак: лампы горели мягко, но их свет не грел. Конрад сидел за своим столом, пальцы переплелись в замок, взгляд был устремлен в никуда, будто он уже видел будущее.
Дверь приоткрылась. Вошел один из его людей, высокий, молчаливый. В руках у него была папка, и он, словно неся что‑то запретное, медленно протянул ее хозяину, не решаясь поднять взгляд. Конрад раскрыл ее и, пробежав глазами по строчкам, задержался. Имя. Джонатан Рид. Бывший человек из его сети: перевозки, поддельные документы, подкуп чиновников. Четырнадцать лет назад именно он отвез девочку в детдом и оформил бумаги под другим именем. Потом Рид исчез из игры: тяжелая травма, инвалидность, тихая жизнь на окраине, жена и сын. Но след остался.