Менсон провел пальцем по строкам, в глазах вспыхнул холодный огонь. Он помнил Рида: тихий, старательный, и удивительно — хорошо ладивший с одним из его самых странных подручных. С Вороном. Эта память сложилась в пазл, пока еще не до конца явный, но уже тревожно отчетливый.
— Нашли. Он дома, — повторил человек, подтверждая отчет.
Менсон медленно поднял глаза. Взгляд его был холоден и неподвижен, как лед на зимней реке. Он не проявил ни радости, ни удивления, словно этого результата он ждал с самого начала.
— Берите мягко, — сказал он спокойно, каждое слово звучало отточенно, как приказ хирурга перед разрезом. — Слова мне нужны живыми.
Он откинулся в кресле, и в полумраке улыбка скользнула по его губам.
— Если не захочет говорить… — он сделал паузу, будто наслаждаясь тишиной, давившей на сердца тех, кто слушал. — У него есть сын.
Эти слова повисли в воздухе, словно петля, готовая затянуться на чьей-то шее. Люди в тени молча кивнули, понимая, что приговор уже подписан.
Менсон снова остался один. Он взял со стола бокал виски, поднял его к свету, любуясь игрой янтарной жидкости. Сделал медленный глоток и произнес почти шепотом:
— Каждый замок имеет ключ. И каждый ключ оставляет след.
Он сделал еще один глоток, позволив виски обжечь горло, и медленно закурил, выпуская дым к потолку. Его движения были размеренными, без лишней спешки — как у человека, для которого каждая минута принадлежала только ему. Он откинулся в кресле, пальцы с сигаретой дрогнули, и тень от его руки легла на бумаги. В голове складывались новые линии, пересечения, подозрения. Все сходилось к одному: Рид знал больше, чем должен был знать. А если он знал — значит, и Ворон знал тоже. Эта мысль не была открытой догадкой, скорее ощущением, которое обожгло его изнутри и оставило едкий след. Менсон усмехнулся сам себе, тихо, почти беззвучно. И в этой усмешке чувствовалась не радость, а предвкушение охоты.
Эли спала тревожным, рваным сном. Веки подрагивали, дыхание то сбивалось, то вновь выравнивалось. В ее голове рождались и рушились картины прошлого.
Она снова стояла в длинном коридоре детдома. Белые стены пахли известкой и старой краской, лампы моргали, оставляя островки тьмы. За стеной кто-то плакал, тоненький голос ребенка бил по сердцу, как нож. Эли тянулась к двери, но ее ноги будто приросли к холодному кафелю. В руках — старый медведь с оторванным ухом. Она гладила шероховатую ткань, и пальцы дрожали.
Вдруг все сместилось. Дверь в конце коридора распахнулась, и яркий свет полоснул глаза. Чьи-то тяжелые шаги. Голоса. «Прячься». Она бросилась к шкафу, сердце грохотало так, что казалось, его слышно на весь коридор. Дверца шкафа хлопнула, и тьма сомкнулась вокруг.
Гулкий удар в дверь ворвался в ее сон и заставил картину рассыпаться.
Эли дернулась в постели, тихий стон сорвался с губ. Пальцы судорожно сжали цепочку. Николь подалась ближе, прижала ладонь к ее плечу.
— Тише, Барби. Дыши. Это всего лишь сон, — ее голос был низким, уверенным, держал за край реальности.
Эли распахнула глаза. Зрачки расширены, губы дрожали. Она прошептала почти беззвучно:
— Шкаф…
Николь крепче сжала ее руку, словно пытаясь вырвать ее из тисков прошлого, удержать от падения обратно в тот шкаф, что стал символом ее детской тьмы.
А в это время, далеко от больницы, в старой квартире Джонатана Рида раздался гулкий стук — тяжелый, настойчивый, будто кто-то бил не только в дверь, но и в его судьбу. В узком коридоре дрогнули стены, и пыль осыпалась с потолка. Люди Менсона стояли у порога, черные силуэты в тусклом свете подъездной лампы, с лицами, в которых не было ни капли сочувствия.
— Соцслужба. Откройте, — сказал один, ровно и холодно.
Щелкнула цепочка на двери. Звук металла был резким, будто удар ножа по стеклу, и этот звон накрыл тишину так же, как в памяти Эли когда-то захлопнулась дверца шкафа. Прошлое ворвалось в настоящее, слилось с ним, оставив болезненный шрам на грани сна и яви.
Эли зажмурилась, холод пробежал по коже, слеза скатилась по щеке. В ее памяти снова вспыхнул медведь с биркой, его потертая шерсть казалась осязаемой, а рядом глухо хлопнула дверца шкафа, захлопнувшаяся в ту ночь четырнадцать лет назад. Внутри все сжалось, словно она снова была той маленькой девочкой, прижатой к тьме и собственному страху.
Тьма. Она не была пустотой — она давила, дышала в лицо, обволакивала, как живая. В этой тьме слышались отголоски ее собственного дыхания, скрип старых дверей, шепот забытых голосов. Казалось, шкаф снова сомкнулся вокруг нее, и мир исчез, оставив только страх, цепочку в руке и медведя с биркой, которого она прижимала к груди, как единственную защиту.