Эта тьма уже не принадлежала только прошлому. Она протянула свои холодные пальцы в настоящее и намекала на будущее. В ее дыхании слышалось предвестие того, что грядет: новая охота, новые двери, которые будут захлопываться перед ней. Эли чувствовала — ее детский шкаф превратился в символ, и этот символ снова собирался ожить, чтобы преследовать ее.
Глава 24
Узкий коридор пах дешевым моющим средством и пылью. Лампочка-жучок мигала, оставляя на стенах пятна тусклого света, словно сама квартира знала, что сюда пришли не гости, а приговор. Линолеум под ногами скрипел, каждый шаг отдавался гулом в тесном пространстве.
Дверь распахнулась рывком цепочки. На пороге стоял мальчишка лет двенадцати-тринадцати. Худой, в вытянутой футболке, волосы торчали во все стороны. Глаза — перепуганные, но дерзкие, с тем самым детдомовским огрызком внутри.
— Если вы соцслужба, где форма? — выпалил он, с вызовом задрав подбородок. — У нас мусор не выносят.
Он прижал дверь плечом, будто пытался преградить путь. На ногах — кеды с разлохмаченным шнурком. Кончик шнурка был обтрепанный, как будто мальчишка сутками гонял в них мяч, и нитки торчали в стороны, цепляясь за воздух. Мелочь, но именно она бросалась в глаза.
Из глубины квартиры донесся низкий, уставший голос:
— Отойди. Пусти их.
В комнате сидел Джонатан Рид. Инвалидная коляска казалась слишком большой для его осунувшегося тела. Руки лежали на подлокотниках, пальцы слегка дрожали. На лице застыло выражение усталости — не столько от боли, сколько от бессилия.
Сын снова огрызнулся, но тише:
— Если вы соцзащита, где ваши мозги выдали?
Потом шепнул, будто предупреждая:
— Пап, не пытайся вставать. Они только этого и ждут.
Они вошли — трое людей в черном. Ни слова лишнего, только тяжелые шаги по линолеуму. Их лица были каменными, глаза — пустыми, и в этих глазах не отражалось ни страха, ни сомнения.
Рид поднял голову, хрипло спросил:
— Зачем вы пришли?
Один из людей усмехнулся краем рта:
— Всему свое время.
И замолчал.
В квартире воцарилась вязкая тишина. Сын прижался к стене, дерзость сменилась тревогой. Люди Менсона расположились в комнате так, будто были дома: один стоял у окна, другой у двери, третий расставил бумаги на столе, не объясняя зачем. Они ждали. И заставляли ждать Рида.
Секунды тянулись, как капли из прохудившегося крана. В каждой — напоминание: их хозяин скоро появится. Но когда именно — никто не сказал.
Рид смотрел то на сына, то на этих молчаливых фигур. Внутри поднималось ощущение, что пытка уже началась. Не ударом и не словом, а ожиданием.
И только когда воздух в квартире стал тяжелым, как свинец, дверь снова тихо открылась. Не громко, не резко — едва слышно, но этого звука хватило, чтобы по коже пробежал холодок. Люди в черном одновременно выпрямились, словно марионетки, которых дернули за ниточку.
Вошел Конрад Менсон. Ни одного лишнего жеста, ни тени спешки. Он словно скользнул в комнату, занял пространство так, будто оно всегда принадлежало ему. Его шаги были мягкими, но каждый звук отзывался в груди Рида гулким ударом.
Менсон не поздоровался. Не спросил разрешения. Он прошел к креслу и сел напротив Рида, как хозяин, вернувшийся домой. На коленях разложил папку, снял перчатки и сложил их аккуратно — его движения были размеренными, как у хирурга перед операцией.
Рид тяжело сглотнул и выдавил из себя сипло:
— Чего ты хочешь, Конрад? Я давно отошел от дел.
Сын Рида всхлипнул, и один из людей резко бросил грубое слово. Менсон медленно поднял глаза и негромко произнес:
— Тихо. Мы же разговариваем при ребенке.
Он повернулся к мальчику и улыбнулся мягко, почти по-отечески, но эта улыбка была холодной, как лезвие.
— Сын должен знать правду о своем отце. Чтобы в будущем у него не осталось иллюзий.
Он открыл папку, и страницы зашуршали, как сухие листья. Его голос стал ровным, сухим, как протокол:
— Джонатан Рид. Перевозки под чужими именами. Фальшивые документы для беглых. Четырнадцать лет назад — девочка в детдом, — Менсон перевел взгляд на сына. — Все записано, каждое имя, каждая дата.
Он снова посмотрел на Рида.
— Меня интересуют факты. Эмоции — для тех, кто живет недолго.
И каждое слово падало в комнату тяжело, будто камни в воду, предназначенные не только Риду, но и его сыну — чтобы остаться с ним навсегда.
В комнате повисла тишина. Часы на стене тикали, словно отмеряли не минуты, а последние удары сердца. Рид сидел, вцепившись в подлокотники коляски так, что суставы побелели, кожа натянулась до боли. Сын метался глазами между ним и людьми Менсона — не все понимал, но нутром чувствовал: здесь решается их судьба.