Менсон перелистнул страницу и склонил голову чуть набок, как учитель, изображающий заботливую строгость:
— Четырнадцать лет назад. Ты привел девочку в детдом. Под чужим именем. Кто она была?
Рид отвел взгляд, челюсть напряглась, но ответ застрял в горле. В тишине слышалось только тяжелое дыхание. Один из громил шагнул к мальчику, и в тот миг сын, будто звереныш, прижатый в угол, метнулся к столу и выхватил кухонный нож. Лезвие дрогнуло в его руках, отражая тусклый свет лампы. Он сжал рукоять до побелевших костяшек, выставил вперед, дрожа всем телом, но с отчаянной решимостью. Его голос сорвался на визг, надломленный страхом и яростью:
— Не трогайте отца!
Ударом колена нож выбили, металл со звоном отлетел в угол. Один из громил тут же ударил мальчишку в живот, выбив из него воздух, и только потом заломил руки за спину. Щелкнул сустав — сухо, безжалостно. Крик взвился и мгновенно захлебнулся под грубой ладонью, мальчишка захрипел, дергаясь, ногтями в кровь расцарапывая чужую кожу. Его лицо побледнело, глаза заблестели от боли. Рид дернулся всем телом, издал хрип, но коляска превратила его в пленника собственной немощи.
Менсон едва заметно улыбнулся, губы растянулись в тонкую, ледяную линию. Он кивнул — неторопливо, словно сам выбирал ритм пытки, отсчитывая каждую секунду, пока сердце отца будет ломаться. Его лицо оставалось пугающе безмятежным, как у хирурга у постели умирающего пациента, которому все равно, выживет тот или нет.
— Или ты рассказываешь все, что помнишь о той девочке, — сказал он мягко, как будто речь шла о погоде. — Или я покажу твоему сыну, что значит быть бесполезным.
— Хватит! — Рид сорвался, голос сорвался на хрип. — Я скажу!
Менсон поднял руку. Люди замерли. Его голос прозвучал лениво, почти с насмешкой:
— Поздно. Я уже услышал, что хотел.
Он наклонился вперед, и глаза блеснули хищным холодом:
— Соврешь — он исчезнет. А я пришлю тебе его ботинки. Чтобы ты понял: это не игра.
Приказ прозвучал без крика, но воздух в комнате стал плотным, как бетон. Люди подчинились сразу. Мальчика подняли на ноги — рывком, как куклу, он дергался, рвался, бил ногами, но хватка была железной, беспощадной. Один из громил сжал его плечо так, что затрещали кости. Его глаза — налитые слезами, полные ужаса, боли и бессильной ярости — встретились с глазами отца, словно пытались ухватиться за последнюю соломинку надежды.
И в этот миг Рид понял: выбора больше нет.
Менсон поднялся, как будто разговор был окончен и его присутствие здесь никогда не требовало объяснений. Он взял со стола стакан, из которого пил один из его людей, и аккуратно подложил под него чистую салфетку — будто заботился о порядке, а не о сломанных судьбах. На секунду задержал взгляд на мокром пятне от стакана и тихо произнес:
— Бардак начинается с мелочей. Так и погибают семьи.
Пройдя мимо стены, он остановился и поправил криво висящую фотографию, выровнял ее до идеальной симметрии, словно мир обязан подстраиваться под его представление о порядке. Легкая усмешка мелькнула на его лице, но в этой усмешке не было радости — лишь холодное напоминание, что он оставляет след там, где появляется.
Он вышел первым. Дверь закрылась без хлопка, только сухой щелчок замка пронзил тишину — как финальная точка в приговоре.
Больничный коридор тянулся бесконечной белой кишкой. Лампы жужжали, воздух был насыщен антисептиком и усталостью. На четвертый день Эли уже могла сама дышать — дыхание оставалось поверхностным, прерывистым, но ее губы больше не обжигал кислородный аппарат. Каждое движение было для нее подвигом, веки дрожали, словно свинцовые.
Врачи, переглянувшись, остановились у ее кровати. Старший врач ровным, но жестким голосом сказал:
— Кризис позади. Угрозы для жизни нет. Но она крайне слаба. Мы настоятельно рекомендуем минимум неделю наблюдения. Возможны обмороки, провалы памяти, дезориентация. Если настаиваете забрать ее, господин Блейк, вы должны понимать: уход будет тяжелым. Каждые два часа — вода или солевой раствор маленькими глотками. Температуру и давление — фиксировать трижды в день. Свет — только мягкий, никаких резких запахов. Если появятся галлюцинации, сильные головные боли или судороги — немедленно везите обратно. Любое промедление может стоить ей памяти… или жизни.
Эли с трудом повернула голову, глаза ее блуждали, будто мир все еще качался и стены текли, растворяясь в белизне. Она пыталась шевельнуть пальцами, но хватало сил только сжать цепочку в кулаке.