Ворон стоял рядом, неподвижный, как высеченная из камня тень. Его пальцы сжали спинку кровати, взгляд был тяжелым и холодным, не отпускал врачей.
— Она уходит со мной, — произнес он спокойно.
Врач напрягся, словно не решался перейти черту:
— Это слишком рискованно. Мы не можем взять ответственность…
Ворон перебил, не повышая голоса:
— Ответственность беру я.
Слова прозвучали так твердо, что даже приборы замерли в ровном писке. Тишина упала тяжелым грузом. Николь стояла у стены, руки скрестила на груди, ее взгляд скользнул по врачам с холодной насмешкой.
— Даже не пытайтесь спорить, — Николь усмехнулась холодно, словно королева, выносящая приговор. — У него с вами разговоры всегда заканчиваются быстро. И больно.
Ворон наклонился ближе к врачу, его голос стал тише, но каждая буква резала слух:
— Дом там, где ее жизнью не торгуются.
Через час документы были подписаны. Эли уложили в кресло-каталку. Она выглядела бледной, как выцветшая ткань, руки дрожали, веки тяжело опускались. Но в ее кулаке все еще была сжата цепочка — маленький якорь в бушующем море. Ворон сам вез ее по коридору, его шаги отдавались гулом, тяжелыми, но точными, словно он нес ее судьбу на плечах. Врач, провожая их, еще раз повторил инструкции, но Ворон даже не обернулся.
Двор особняка встретил их гулом мотора и влажным холодом ночи, пахло мокрым асфальтом и сосновой хвоей от живой изгороди. Фары скользнули по фасаду, и каменные стены особняка будто посмотрели сверху вниз. Машина остановилась, и Ворон осторожно вынес Эли на руках, словно она была хрупкой фарфоровой куклой. Она была бледна до прозрачности, губы пересохшие и потрескавшиеся, дыхание сбивалось. Каждое ее вздрагивание от головокружения отдавалось в его руках, и казалось, что даже воздух сопротивляется ее возвращению. Скополамин все еще держал ее в когтях: руки дрожали, перед глазами все плыло, а сердце било неровно.
Первым сорвался Борис. Рогатый демон, как его называла Николь, с радостным блеянием помчался навстречу. Эли едва успела поднять голову, и козел ткнулся ей в бок лбом. Она охнула, мир резко накренился, и она чуть не потеряла сознание, если бы Ворон не прижал ее крепче к себе. Борис замер, виновато замотал мордой и топнул копытом, будто извиняясь.
— Эй, рогатый, аккуратнее. У нас пациент, а не боксерский мешок, — Никки щелкнула языком, выходя из тени с ухмылкой. Она оглядела Эли и добавила с привычной иронией. — Ее кто-то вообще спросил, хочет ли она обратно в наш дурдом-дельфинариум?
Борис блаженно потерся рогами о руку Эли, словно пытался поддержать ее по-своему, чувствуя ее слабость.
— Ну что, Вселенная, встречай. Наш дурдом снова в сборе, и теперь у нас есть шанс выжить чуть веселее, — Никки хмыкнула. Ее голос звучал колко, но в глубине слышалась теплая насмешка и облегчение.
Рядом с Вороном из машины вышла Николь. Высокая, прямая, ее походка была царственной, взгляд — властным. Она смерила Эли глазами, в которых не было жалости, только холодное принятие и сила.
— Барби, мы тут сделали SPA для выживших после ада. Правила простые: ты дышишь, мы убиваем тех, кто мешает, — сказала она, и ее голос разрезал тишину.
Девочки собрались в холле, коридор наполнился напряженным молчанием, почти церемониальным. Николь подняла руку, и ее голос прорезал воздух, как удар хлыста:
— Поднимите головы, девочки. Королева вернулась живой — это приказ.
В толпе послышались сдержанные, но искренние шепоты: «держись», «мы рядом». Для Эли, дрожащей и еле держащей глаза открытыми, даже этот слабый хор звучал как клятва. Горло у нее сжалось, и на глаза навернулись слезы: впервые за долгое время она почувствовала, что здесь ее ждут, что ее не отвергают. Сердце слабо отозвалось болью и благодарностью одновременно.
Ворон, не обращая внимания на суету, понес ее дальше, вглубь дома. Его плечи были напряжены, словно он нес не тело, а хрупкий сосуд с огнем. Николь пошла следом, ее каблуки стучали ровно и властно. Она бросила через плечо:
— Эли, твоя задача — лежать красиво и дышать. Наши — делать остальное некрасиво.
Комната для Эли была готова заранее. Тяжелые шторы приглушали свет, воздух был увлажнен, постель застелена свежим бельем, пахнущим лавандой. На прикроватной тумбочке стояла вода, аккуратно разложенные лекарства и расписание приема, словно в этом доме все подчинялось ее дыханию.
Ворон нес ее на руках сквозь коридоры особняка, и девочки расступались, смотрели ей вслед. Их взгляды были полны того, чего раньше не было: не зависти и не холодного презрения, а искреннего сочувствия. Кое-кто шепнул: «Поправляйся», кто-то коснулся плеча Ворона, будто разделяя с ним груз. Эли слышала эти слова сквозь туман, и слезы наворачивались на глаза: впервые она ощущала, что ее принимают.