Но внутри — крик. Глухой, растянутый, беззвучный. Ее разум мечется, как птица, запертая в стеклянной клетке: каждый удар — не только по телу, но и по тому, кем она себя считала.
Она ненавидит его. До судорог в челюсти. До оглушающего стука крови в ушах. Ненавидит — за этот жар, расползающийся под кожей, как яд. За то, что он чувствует ее глубже, чем она сама себя. За то, что читает ее не глазами — кожей, пульсом, дыханием. За то, что она стоит, не двигается, не бьется — не потому, что боится, а потому что в нем есть что-то дикое, первобытное, стыдно-прекрасное. Что-то, перед чем тело само сдается, даже когда душа кричит: «Нет». Дрожь в ней — не от страха. Это зов. Больной. Животный. Неумолимый.
"Я не сломана," — почти молитва, стиснутая в зубах. — "Я просто не знаю, как выжить рядом с ним и остаться собой."
Она не плачет. Слезы горят, как кипяток, собираясь на нижних веках, грозя сорваться в любой момент. Но не падают. Потому что если упадут — он увидит все. И это будет не слабость, а признание. А она еще не готова быть до конца разобранной. Не готова стоять перед ним — голой не телом, а душой. Слишком страшно признать, что он уже добрался глубже, чем кто-либо до него. Что он уже внутри.
Тишина между ними становится густой. Напряженной. Он молчит. Она тоже. Но это уже другая тишина. Она знает: он что-то решает.
И потом — голос, снова спокойный, почти деловой:
— Через десять минут выезжаем. В клинику.
Он ведет сам. Руки — на руле, взгляд — вперед. Профиль — резкий, как обрыв, о который разбиваются те, кто подходит слишком близко. От него пахнет кожей, дымом и чем-то железным — запах оружия, власти, хищника. В машине играет тихий индастриал-трек — рваный, с пульсирующим басом, будто он настроен на биение его собственного сердца.
Эли сидит, прижавшись к двери, будто та — единственный оставшийся ей щит. Она не задает вопросов. Не смотрит на него. Но внутри все пульсирует. Пальцы дрожат на коленях, стиснутые, как будто удерживают себя от крика. Ком в горле не рассасывается. Он — не страх. Он — непонимание. Яд, растекающийся медленно.
Как можно хотеть того, кого ненавидишь? Как тело может звать того, от чьего прикосновения сжимаешься? Почему даже его молчание — будто приказ, который подчиняет без слов?
Она не находит ответов. Только напряжение. Только жар, который никуда не уходит. И только ощущение, что этот путь — не просто дорога в клинику. Это дорога в еще более глубокую клетку.
Клиника встречает стерильностью. Все слишком белое, слишком гладкое. Воздух пахнет хлоркой и чем-то сладковато-искусственным. Полы блестят, будто натерты до зеркала, а стены светятся неживым светом ламп. Но пугает не это.
Медсестры.
Они выглядят так, будто только что вышли с кастинга для порно с медицинским уклоном: идеально ровные волосы, форма, которая больше подчеркивает грудь, чем скрывает, макияж, неуместный для раннего утра. Их улыбки — пластиковые, растянутые, и в каждом взгляде сквозит приторное подчинение.
Эли хочется усмехнуться. Или сбежать. Или выцарапать себе лицо, чтобы никто не смотрел так, как эти женщины смотрят на него.
А потом — щелчок.
— Мистер Блейк, добро пожаловать, — голос медика льстив, слишком тягуч, слишком сладок.
Блейк.
Это слово врезается в нее, как игла. Что-то внутри сжимается. Не от страха. От узнавания. Словно оно — из прошлого. Из подвала памяти. Из детства, в котором слишком много крови и слишком мало ответов.
Она не показывает виду. Но внутри все цепенеет. Она смотрит на него — и впервые думает: кто он на самом деле?
Это имя не уходит. Блейк. Оно гудит в висках, как отголосок старой сирены. Что-то щелкнуло — и не закрылось. Она чувствует, как прошлое начинает подниматься из-под пепла, но не может поймать ни одного образа. Только ощущение: это имя она слышала, когда все вокруг было еще хуже, чем сейчас. Когда стены пахли страхом, а руки — были чужими и грязными.
Он чувствует ее взгляд. Поворачивается к ней вскользь — и в этих серых глазах снова ничего. Ни эмоции. Ни тепла. Ни даже раздражения. Только абсолютная, выжигающая пустота. Обрыв — не в скале, а в человеке. Бездна, которая не зовет и не угрожает, — она просто есть. И если в нее заглянуть, можно не выбраться обратно. В ней — молчаливая уверенность в том, что все, на что он смотрит, уже его.
— Ты идешь или нет? — голос сухой, как щелчок затвора.
Она вскидывает подбородок. Дерзко. Резко. Не потому что готова — потому что если не поднимет голову сейчас, если не выпрямится — утонет. В нем. В этой стерильной лжи. В себе. Грудь будто сдавлена ремнем. Горло режет изнутри. Но взгляд — острый, зеленый, как стекло в солнечном свете. Лучше сломаться снаружи, чем позволить ему увидеть, что внутри уже трещит.