Она чувствовала каждое движение, каждый шаг, словно ее тело стало слишком хрупким, чтобы выдержать вес собственной памяти. Она вцепилась в цепочку, боясь, что мир снова выскользнет. Голова кружилась, губы едва шевелились, но внутри теплилась слабая искра: впервые за долгое время ей было не все равно.
Ворон осторожно уложил ее в кровать. Его руки задержались на ее плечах чуть дольше, чем нужно. Он наклонился и неожиданно коснулся ее лба губами — жест, от которого сердце Эли дрогнуло сильнее, чем от любого слова. В тот же миг он сам будто отшатнулся внутри, ошарашенный тем, что позволил себе эту нежность. Его дыхание обожгло ее кожу, а в этом прикосновении оказалось больше признания, чем в сотне клятв. Затем он сел рядом, нахмуренный, будто не до конца понимая, что только что сделал, и его взгляд стал тяжелее ночи.
— Я давно умею терять, — тихо сказал он. — Но мысль о том, что могу потерять тебя, пугает меня больше всего.
Эли попыталась улыбнуться, но вышло только дрожание губ. Она прошептала:
— Лора?
— Лора — уже прошлое, — Ворон не отвел взгляда. — Скажешь — и ее не станет.
Эли закрыла глаза, дыхание стало тише. Воспоминания медленно возвращались, и вместе с ними — боль. Перед внутренним взором вспыхивали темные коридоры, эхом звучал плач ребенка, и в груди просыпалась тоска по тому, кого она потеряла навсегда. Вдруг из глубины памяти прорезал глухой звук — выстрел пистолета, резкий, оглушительный, с металлическим звоном в ушах. Эли вздрогнула всем телом, будто пуля прошла рядом, прожигая воздух.
— Я звала отца… — ее голос был еле слышен, надломленный.
Ворон наклонился ближе, его ладонь легла ей на руку, горячая и уверенная:
— Почему?
Она судорожно вдохнула и выдохнула, словно через нее снова прошел холод того дня. В груди сжалось так, будто сердце сдавили ледяными пальцами. Ее плечи мелко дрожали, дыхание сбивалось, а глаза блестели слезами, готовыми сорваться в любой миг.
— Потому что в тот день они убили моего отца и мать. Я слышала выстрел…
Слова оборвались, она не договорила — веки дрогнули и опустились. Темнота накрыла ее, словно выстрел в памяти отнял последние силы, и она отключилась прямо на полуслове.
— Эли! — Ворон резко подался вперед. Его ладони легли ей на щеки, он пытался удержать ее в этом мире, заглядывал в лицо, ловя хоть малейшее движение ресниц. — Эли, открой глаза. Слышишь меня? — его голос оставался низким и хриплым, но в нем звучала паника, которую он сам не хотел признавать.
Он коснулся ее губ кончиками пальцев, проверяя дыхание, и облегченно выдохнул, уловив слабый, но ровный поток воздуха. Напряжение в его плечах не спадало: он сидел, склонившись над ней, и повторял почти шепотом, как заклинание:
— Дыши. Просто дыши.
Ворон слегка похлопывал ее по щеке, звал снова и снова, все настойчивее, чувствуя, как собственное сердце бьется все быстрее, словно готово вырваться из груди. Его ладони были горячими, а пальцы дрожали от напряжения. Эли оставалась во власти темноты, ее веки не дрогнули, и от этого холод пробирался к самому позвоночнику. Казалось, комната застыла, даже стены слушали его отчаянный шепот, пропитанный страхом, который он не умел скрывать.
Дверь распахнулась с гулким ударом, и в комнату ворвалась Николь, словно почувствовав неладное. Ее каблуки отстучали по полу, как выстрелы, лицо было напряжено, глаза вспыхнули тревогой. Взгляд метнулся к Эли, и голос сорвался резко, с силой, полной властной тревоги:
— Что с ней?
За Николь ворвался Борис, как вихрь — копыта гулко били по паркету, словно маленькие молотки. Он фыркнул, мотнул мордой, и его глаза сверкали беспокойством. Не обращая внимания на резкий жест Ворона, козел ткнулся влажным носом в щеку Эли и зафыркал громче, горячее дыхание обожгло ее кожу. Ворон вскинул руку, собираясь оттолкнуть его, но Борис упрямо терся и сопел, словно вбивал ее обратно в жизнь своим настойчивым присутствием.
Эли дернулась, ресницы задрожали, словно в последний миг выныривала из глубины. Она поморщилась, с трудом вдохнула глубже, грудь приподнялась рывком, и наконец ее глаза медленно, тяжело раскрылись. Перед ней расплывалась нелепая морда Бориса — горячий пар его дыхания щекотал ее кожу, и именно это вернуло ее в реальность. На губах появилась слабая, почти детская улыбка, дрожащая и трогательная, как у ребенка, увидевшего что‑то родное и безопасное.