Напряжение в комнате сломалось, словно хрупкое стекло, рассыпавшееся на тысячи невидимых осколков. Николь опустила плечи, выдохнула тяжело и хмыкнула; в ее глазах мелькнула усталость, смешанная с облегчением. Уголки губ дрогнули, будто она позволила себе крошечную улыбку:
— Вот видишь, у нас даже реаниматор с рогами есть.
Ворон провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него и усталость, и потрясение. Его глаза на мгновение смягчились, выдавая больше, чем он хотел показать. И на этот миг, среди запаха лаванды, горячего дыхания Бориса и тихого, почти неверящего смеха Николь, комната наполнилась живым, неожиданно теплым светом — таким теплым, что даже каменные стены будто оттаяли.
Глава 25
Ночь пахла мокрым асфальтом и бензином. Легкий туман стлался над дорогой, пряча в себе огни редких фонарей. Джонатан Рид медленно опустил тело в сиденье своей машины — не чужой, не арендованной, а той, что давно переделали под него. Металлические рычаги блеснули в темноте, холодные и прямые, как костыли судьбы. Он зафиксировал руки, проверил сцепление, и машина, будто чувствуя его решимость, зарычала тихим двигателем.
Колеса скользнули по влажному асфальту. Дорога тянулась вперед, длинная, черная, без выхода. В зеркалах отражался лишь пустой ночной город. Каждый поворот казался вопросом: «А может, свернуть?» — но ответа не было. Его путь был прямым, как приговор.
Внутри не осталось ничего, кроме одного слова — сын. Он видел лицо мальчика в каждом отблеске фар, слышал его крик в каждом шорохе шин. Ради него он готов был сжечь все, даже себя. Особенно себя.
И именно в этот момент, когда пальцы судорожно сжали холодный металл рычагов, память выстрелила эхом.
Спаси девчонку.
Короткое, как команда. Жесткое, как выстрел. Сообщение, которое он получил четырнадцать лет назад. И вместе с ним — вся та ночь, темная, хрустящая стеклом и пахнущая кровью, навалилась на него снова.
Двери особняка Лэнгфордов были распахнуты настежь, словно рот, застывший в немом крике. Внутри пахло воском, порохом и свежей кровью. Капли тянулись по мраморному полу, впитывались в ковер, превращая рисунок в бессмысленные темные разводы.
В коридоре валялись тела охранников: один с простреленной грудью, другой с лицом, застекленевшим в ужасе. Дальше — библиотека. Разбитое стекло витрины, поваленные стулья, соскользнувшая на бок люстра. На полу — хозяин дома, его жена. Их лица были бледны, как фарфор, а позы — застывшие, словно их вырвали из жизни одним резким рывком.
Между телами, в круге кровавого узора, стояла девочка. Совсем маленькая, светловолосая, с огромными зелеными глазами, расширенными до предела. Она трясла их за плечи, будто надеялась разбудить, но мертвая тишина отвечала ей холодом. Прижимая к себе плюшевого медведя — потертый мех, на ушке бирка с инициалами «Э.Л.» — она цеплялась за единственный якорь в разбитом мире.
Рид остановился, сглотнул, потом шагнул ближе. Попытался осторожно коснуться игрушки.
— Его нужно оставить, — прошептал он, почти умоляя.
Но девочка прижала медведя сильнее, будто защищая живое сердце.
— Его нельзя оставлять, — выдохнула она так твердо, что в этом слышалось больше воли, чем в криках взрослых.
Машина ползла по ночной трассе. В салоне стояла вязкая тишина, лишь гул двигателя заполнял пустоту. На переднем сиденье, закутанная в мужскую куртку, сидела девочка. Куртка была ей велика, рукава спадали, пряча пальцы, но она упрямо держала мишку, прижимая его к груди так крепко, будто только он мог защитить.
Рид бросил короткий взгляд на нее, потом снова впился глазами в дорогу. Губы едва шевельнулись:
— Ты забудешь эту ночь. Забудешь имя. Поняла?
Она медленно повернула голову, ее зеленые глаза блестели в свете фар.
— А папа?… мама? — голос дрогнул, но не сорвался в плач.
Он не ответил. Скулы свело, пальцы побелели на рычаге управления, словно он держался за последнюю опору. Мотор зарычал громче, но внутри машины тишина распухла до такой степени, что казалась давящей стеной, тяжелее любого слова. И именно это молчание пугало сильнее любого ответа — потому что девочка поняла: правды он ей не скажет.
Детдом встретил их запахом переваренной капусты, сыростью стен и равнодушием тусклых ламп. Бумаги на столе шуршали, словно мыши в норе. Чужие руки перебирали бланки, глаза сотрудников скользили по девочке, оценивая ее не как ребенка — как новую единицу в списке.
Рид положил на стол пухлый конверт. Дежурная женщина посмотрела на него, потом на девочку и сразу поняла: вопросов задавать не нужно.
— Имя? — спросила она, поднимая ручку.