— Мелочи убивают семьи, — сказал он почти ласково. — Один кривой штрих, и трещина проходит сквозь все.
Он задержался у куба, и на лице его появилась легкая тень усмешки, почти невидимая, но оттого еще более жуткая. Мысли скользнули глубже, чем слова: наследница Лэнгфорда жива. Значит, четырнадцать лет назад кое-кто осмелился ослушаться его приказа. И этот кто-то все это время прятал ее от него, дерзко бросая вызов его власти. Идеально выстроенный порядок дал сбой, и это раздражало его сильнее, чем сама смерть.
Менсон выпрямился, глаза его блеснули хищным холодом.
— Значит, слабостью Блейка стала девчонка, — произнес он мягко, словно смакуя каждую букву. — К смерти родителей которой он приложил руку.
Дверь в кабинет открылась бесшумно, и внутрь ввели Лору. Ее шаги были неровными, будто она давно не спала и каждое движение давалось с трудом. Лицо — бледное, губы пересохшие, но в глазах тлел огонек: зависть и злость, перемешанные в ядовитый коктейль. Она выглядела сломанной, но не окончательно — в ней оставалась та самая искра, которую можно было превратить в оружие.
Менсон не сразу посмотрел на нее. Он дал паузу — длинную, мучительную, заставив ее переминаться с ноги на ногу. Потом медленно повернул голову и прищурился.
— Скажи мне, Лора, — произнес он мягко, почти ласково. — Как пахнут ее волосы, когда он наклоняется слишком близко?
Вопрос рассек тишину, как скальпель по живому. Лора вскинула глаза, губы дернулись, в зрачках мелькнула боль. Она сжала кулаки, и зависть, которую прятала, вырвалась наружу.
— Сладко, — выдавила она, голос дрожал, но становился все жестче. — Слишком сладко. Как-то… по-детски. И это ему нравится.
Менсон улыбнулся тонкой линией. Зависть была произнесена вслух, и в этот миг Лора прошла инициацию. Он знал: теперь ее можно использовать.
— Ты вернешься туда, — сказал он, поднимаясь и глядя на нее сверху вниз. — Не как враг, а как раскаявшаяся. Но не с пустыми руками — с пользой. Они должны поверить, что ты снова своя.
Слова впивались в нее, как иглы. Лора знала: Ворон никогда больше не примет ее рядом. Его взгляд будет ледяным, Николь вырвет ей сердце при первой же попытке приблизиться. Но мысль о том, что ее снова заметят, что она еще может сыграть роль — жгла сильнее страха.
Он сделал шаг, медленно обойдя ее, и его голос звучал мягко, но в этой мягкости чувствовался холод металла.
— Ты добудешь расписание ее лекарств. Все: дозы, время, каждую мелочь. Ты узнаешь, где он хранит ключи-дубликаты. В его кабинете поставишь жучок — не там, где видно, а под столешницей, куда он стучит пальцами. Поняла?
Лора молча кивнула, но губы побелели, а пальцы впились в ладонь так, что ногти царапнули кожу. Внутри поднималась волна паники: она видела, как ее тело выбросят за ворота, если она оступится хоть раз. Но вслух сказать «нет» она не могла.
— И еще, — Менсон чуть наклонился к ее уху. — В доме есть что-то мягкое, детское. Вещь-след. Ты принесешь ее мне. Символы всегда громче слов.
Он выпрямился, посмотрел на нее долгим взглядом, а затем протянул телефон.
— Позвони Райдеру прямо сейчас.
Лора дернулась, в глазах мелькнула паника. Сердце ударило так сильно, что ей показалось — его услышат все в комнате.
— Он… он не возьмет… — прошептала она, сжимая телефон так, будто тот жег ладонь.
— Именно, — прервал Менсон. — И тогда твои слезы станут настоящими. Ничто не убедит лучше правды.
Лора медленно поднесла телефон к уху. В пальцах дрожала ярость, смешанная со страхом, горло сдавило так, что слова не проходили. Гудки тянулись мучительно долго, каждый — словно удар по нервам. Она закрыла глаза, и по щеке скатилась слеза, обжигая кожу. Когда абонент так и не ответил, экран погас, и тишина показалась громче любого голоса.
— Видишь? — мягко произнес Менсон, наблюдая за ее дрожащими пальцами. — Теперь у тебя есть правда. И я сделаю так, чтобы они поверили ей.
Он откинулся на спинку кресла и перевел взгляд на Рида. Тот все это время молчал, наблюдая за происходящим, и чувствовал, как внутри него все сжимается. Лора выглядела как кукла, которой вырвали душу и вложили чужую волю, и это зрелище было невыносимым.
— Мальчику будет школа, спорт, врач, — произнес Менсон спокойно, словно диктовал список покупок. — И еженедельный отчет мне. Это — цена твоего молчания.
Рид сжал подлокотники коляски до боли. Слова ударили в грудь сильнее любого приговора.
— Живи тихо, Джонатан, — добавил Менсон, его голос стал мягче, но от этого только холоднее. — Когда я скажу — вспомнишь все. До тех пор ты молчишь.