В глазах Рида мелькнула боль, смешанная с отчаянием. Он понимал: его жизнь, жизнь сына теперь связаны с этим обещанием. И цепь эта была прочнее любых кандалов.
Эли лежала в полутьме комнаты, дремала, едва шевелясь под тяжелым одеялом. В пальцах ее была зажата тонкая цепочка — она стискивала ее так, словно боялась отпустить и снова провалиться в темноту. Губы шевелились, почти беззвучно бормоча:
— Шкаф… мишка…
Но игрушки уже давно не было: ее потеряли в детдоме, когда одна из приемных семей выкинула старого медведя как ненужный хлам. С тех пор осталась только пустота, зияющая в памяти, и шрам внутри, который ничем не залатать.
Рядом с кроватью, на полу, растянулся Борис. Он лежал неподвижно, только уши время от времени дергались, улавливая каждый ее вздох. Огромное тело казалось теплой стеной, охраняющей ее покой. Временами он поднимал голову и косился на Эли, фыркал тихо, будто проверяя, все ли с ней в порядке.
В проеме стояла Николь. Ее силуэт, строгий и прямой, словно обрамлял комнату. Она молча смотрела на Эли, и в ее взгляде было то, чего от Николь редко ждали: не холод, не расчет, а решимость хранить. Эли уже не раз доказала, что она не слабая — и мир видел это в ее поступках, когда она поднималась там, где другие падали. Но большинство по привычке продолжало считать ее уязвимой. Николь же знала правду и потому прикипела к ней так сильно: для нее Эли стала знаменем, символом внутренней силы, который будет защищать любой ценой.
В комнате стояла тишина, наполненная дыханием и слабым постукиванием цепочки о ее пальцы. И даже эта тишина казалась клятвой.
В кабинет вернулся один из людей Менсона, толкая перед собой тележку. На ней стоял детально вырезанный макет особняка Ворона. Холодный свет ламп ложился на него так, будто это была не игрушка архитектора, а поле боя, где уже предрешены жизни.
Менсон подошел ближе, провел пальцами по крыше, задержавшись на каждом изгибе, как хирург перед вскрытием. Его взгляд был холодным, почти безумно внимательным. Он поправил крошечную дверь, чтобы она стояла идеально ровно, и усмехнулся так, словно даже миниатюрная неточность способна была испортить ему настроение.
В тот же миг на макете вспыхнул красный огонек. Он загорелся ровно там, где находилась спальня Эли. Подчиненные обменялись взглядами: этот свет означал смертный приговор.
— Вот она, — произнес Менсон почти шепотом, смакуя каждую букву. — Наследница Лэнгфорда. Ошибка, которую слишком долго терпели.
Он выпрямился и обвел подчиненных взглядом, от которого в горле у них пересохло. В глазах Менсона было что-то звериное, садистское — наслаждение властью, с которой он решал судьбы, как будто стирал карандашные линии на чертеже.
— Операция «Наследие», — сказал он, и в голосе не дрогнуло ни одной ноты.
Слово прозвучало, как удар молота, как приговор. Цель была проста и страшна: стереть саму возможность ее будущего. Для него это была не девочка, не жизнь, а всего лишь ошибка в системе, которую он намеревался вычеркнуть навсегда.
Менсон щелкнул пальцами, и свет в кабинете погас. Остался только красный огонек над макетом, пульсирующий в такт чьему-то сердцу. Он мерцал в темноте, словно холодное напоминание о том, что ее судьба уже решена.
— Начали, — произнес он в темноту.
Тишина после этих слов показалась громче выстрела.
В это время, в особняке Ворона, Эли спала беспокойным сном. Ее пальцы все еще держали цепочку, будто это была единственная нить, связывающая ее с жизнью. За окном шумел ветер, и в темноте казалось, что сама ночь нависает над домом, готовая прорваться внутрь. Красный огонек на макете в руках Менсона будто отражался здесь, в тишине ее спальни — невидимой мишенью, над которой уже вынесен приговор.
Борис лежал у ее кровати, иногда фыркал и дергал ушами, словно чуял неладное. Ветер за окном усиливался, в щели пробирался шорох, похожий на шаги, и от этого стены будто дрожали. Николь, проходя мимо двери, на миг остановилась и всмотрелась внутрь — сердце ее дрогнуло, потому что воздух был натянут, как перед бурей.
Глава 26
Особняк дышал редкой тишиной. После бурь, крови и шепотов, от которых ломалось дыхание, эта тишина казалась почти чужой. В коридорах не слышалось ни смеха клиентов, ни привычного шума музыки. Словно стены, уставшие от стона и крика, решили впервые за долгое время закрыться в себе.
Эли лежала в комнате, приоткрыв глаза. Сил было мало, но в груди теплилось странное чувство — будто она еще жива, а значит, уже не проиграла. Борис не отходил от нее ни на шаг. Лег у кровати, иногда поднимал голову, чтобы проверить, дышит ли она. Его янтарные глаза сияли в полумраке, будто он взял на себя роль хранителя, которому нельзя уснуть.