Ворон был рядом чаще, чем сама Эли могла бы поверить. Его тень всегда мелькала где-то неподалеку. Он приносил воду, следил за ее дыханием, сжимал зубы, будто раздражала его не слабость девушки, а собственное бессилие. Слишком непривычно видеть Ворона, который подает ей руку вместо удара.
— Никогда не думала, что доживу до этого дня, — протянула Николь, лениво облокотившись на дверной косяк. — Наш холодный мизантроп теперь играет в няньку. Честно, Эли, ты явно колдунья: если смогла заставить его носить стакан воды, то, может, и мир в ад не скатится.
Ворон поднял взгляд — тяжелый, ледяной. Николь, конечно, только усмехнулась, затягиваясь сигаретой.
— Не смотри так, — она хмыкнула. — Я ж не виновата, что твоя ледяная жопа наконец-то оттаяла. Эли, ты творишь чудеса: его проще было заставить убить, чем подать кому-то воду.
— Заткнись, Николь, — глухо бросил Ворон, но Эли уловила, как чуть дрогнула его скула. Именно этим он и выдавал раздражение.
— Ой-ой, какой злой, — протянула Николь, — Береги нервы, Райдер. Барби встанет — ты ляжешь.
Борис тихо фыркнул, как будто тоже разделял иронию. Эли не смогла сдержать легкой улыбки. И в этот момент, среди стен, где обычно царила боль, впервые за долгое время стало почти спокойно.
Даже слишком спокойно. Тишина в этом доме никогда не задерживалась надолго.
Позже, когда казалось, что день обойдется без сюрпризов, и даже воздух в особняке стал слишком вязким от спокойствия, тишину разорвал истошный вопль Никки из коридора, такой пронзительный, что стены дрогнули:
— Верни мой лифчик, тварь!
Эли вздрогнула, сердце кольнуло — крик прорезал покой так резко, что она почти ожидала увидеть кровь на стенах. Вздох застрял в горле, пальцы вцепились в одеяло. В этот момент из‑за поворота коридора вылетел Борис — в зубах он сжимал кружевной лифчик, как будто тащил награбленное сокровище. Шерсть на загривке стояла дыбом, глаза сияли азартом, а копыта громыхали по полу, оставляя цокот в такт его бегу. Он ворвался в комнату Эли, будто в триумфальный зал, и пронесся вперед, держа добычу надменно, словно корону. Тонкая ткань тянулась за ним шлейфом, и вся сцена выглядела как нелепый парад победителя, которому аплодировали только стены.
Никки неслась за ним, волосы спутались, майка сбилась на плечо, в руке тапок, которым она грозилась угодить прямо в его зад. Щеки пылали, а глаза метали молнии, словно она была воплощением ярости и комедии одновременно.
— Я тебя кастрирую, козел рогатый! — орала она, спотыкаясь о ковер и едва не грохаясь. — Отдай, ворюга чертов! — Никки запыхалась, но не останавливалась. — Я тебе вырежу яйца и повешу на люстру!
Борис с гордым видом пронесся мимо Ворона, бросив на него быстрый взгляд — наглый, как вызов. На миг их взгляды встретились: янтарное веселье против ледяного молчания. Ворон нахмурился еще сильнее, словно даже козел умудрялся бросать ему вызов там, где никто другой не смел.
Борис заскочил на кровать и демонстративно улегся рядом с Эли, положив голову ей на колени, не выпуская добычу. Он потряхивал бородой и дергал ушами, создавая комичный ритм, словно барабанный бой.
Николь прыснула со смеху, стряхнула пепел в сторону и, выгнув бровь, лениво и с озорным тоном заметила:
— Ну, по крайней мере, у него отличный вкус. Я бы тоже стащила такое.
— Николь! — рявкнула Никки, глаза сверкали злостью и иронией. — Это мой любимый! Ты даже не понимаешь, сколько он стоит! — она бросилась к кровати, пытаясь ухватить белье, но Борис отдергивал морду, словно поддразнивал, а она материлась сквозь смех. — Сдохни, козлиная морда! Верни, пока я не сделала из тебя коврик!
— Расслабься, — протянула Николь, щелкнув пеплом в сторону. — Борис явно разбирается в премиальном белье. Может, он просто хочет примерить?
Эли захохотала — звонко, по‑настоящему, впервые за долгое время. Смех ее прорвался так ярко, что отразился от стен, ломая привычную тяжесть дома. Ее плечи задрожали от облегчения, а глаза блеснули слезами смеха. Борис гордо прижал морду к ее животу, будто именно он, а не таблетки, подарил этот смех, и еще фыркнул победно, словно хотел сказать: «Смотри, это я вернул ей жизнь».
Ворон стоял в стороне, молчал и хмурился так, что воздух будто похолодел. Его ледяной взгляд скользил по картине хаоса, и только дернувшаяся скула выдавала раздражение. Эли на секунду заметила, как его пальцы сжались в кулак, словно он готов был приказать всем заткнуться. Николь, наслаждаясь моментом, приподняла бровь и с усмешкой добавила: