— Что, сам анализы брать будешь? Или просто пришел проконтролировать, чтобы я не сбежала через окно?
Он не отвечает сразу. Просто смотрит. Долго. Тяжело. И в этой паузе — не раздражение, а что-то другое. Будто он раздевает ее до костей не глазами, а внутренним знанием. Будто слышит не вопрос, а все то, что она пытается в себе заглушить: страх, сопротивление, искру. Будто читает ее между вдохов. Видит суть. И это знание в нем — холодное, уверенное, властное. Как у того, кто уже сломал не одну, но в этой — хочет задержаться дольше.
— Я всегда смотрю, что мое. Даже если это всего лишь кровь.
И Эли вдруг становится холодно. Не от температуры — от слов, что проникают под кожу, как шприц с ледяным ядом. Потому что это не шутка. Не бравада. Это — его суть, обнаженная и бесстыдная. Он не пугает, он констатирует. И в этой уверенности нет сомнения: он действительно считает ее своей. Без документов. Без спроса. Как дыхание. Как привычку. Как часть себя, от которой он не откажется. Никогда.
Когда они выходят из кабинета, врач что-то говорит про "результаты будут готовы через несколько часов" — подчеркнуто бодро, деловито, как официант, предлагающий десерт.
Ворон достает из внутреннего кармана толстую пачку наличных и передает доктору. Деньги выглядят... чересчур. Даже по меркам этого места. Даже по меркам той уверенности, с которой он держится. Эли ощущает, как что-то в ней снова сжимается — не от страха, от настороженности. От вопроса: зачем так много? И за что именно он платит?
Доктор улыбается слишком широко. Слишком низко кланяется. Слишком быстро исчезает.
Они идут к машине молча. Садятся. Внутри — снова тишина. Та, что не давит, а сковывает, как ледяная пленка на воде.
Эли смотрит в окно. Потом — медленно, не поворачивая головы:
— Так значит, ты Блейк?
Ее голос — сухой, ровный. Без интонации. Но с подтекстом. Такой вопрос можно задать только в двух случаях: если ты совсем глупая. Или если у тебя хватит наглости смотреть зверю в глаза, когда он не в клетке.
Он не отвечает сразу. Только руль слегка скрипит под его пальцами.
— Впервые слышу, чтобы кто-то называл имя так, будто это приговор, — бросает он спокойно. — Тебе это что-то дало?
— Пока нет, — Эли поворачивает голову. Их взгляды встречаются. — Но ты ведь не хочешь, чтобы я начала копать, да?
На его губах появляется что-то похожее на усмешку. Но это не веселье. Это предвкушение.
— Копай, — говорит он тихо, почти ласково. — Только не удивляйся, если то, что найдешь, встанет за спиной и будет дышать тебе в шею.
Он хрипло усмехается, коротко, почти беззвучно — и в этой усмешке сквозит что-то пугающее, полубезумное. Джокерское. Будто в нем живет еще кто-то, кто не выходит на поверхность просто так.
— Я ведь не прячусь, зайка, — добавляет он, не глядя. — Я просто жду, когда ты сама дойдешь до глубины.
И снова — тишина. Но теперь в ней что-то другое. Словно она уже сорвалась в кроличью нору. И он — ее персональный безумец на другом конце тоннеля.
Они возвращаются в особняк. Тишина в машине тянется до самого подъезда — вязкая, пропитанная мыслями, которые лучше не озвучивать.
Как только дверь машины захлопывается за спиной Эли, Ворон уходит вглубь дома, не оглядываясь. Его шаги — тяжелые, размеренные. Он исчезает за дверью своего кабинета, как будто ее больше не существует. Как будто сцена в клинике — просто еще одна глава в книге, которую он давно знает наизусть.
Эли остается в холле. Несколько секунд — одна. Пространство будто раздвинулось, выпуская ее в тишину. Ноги ноют, как после долгой дороги, но она не двигается. Не потому что боится. Потому что еще не знает, как правильно встать в эту реальность, где все уже изменилось.
А потом — голоса. Поворот шеи. Взгляды. Они ее видят.
— Только не говори, что он сам повез тебя на анализы, — раздается голос Тэсс, тягучий, как мед с ядом.
Эли чуть морщит лоб, словно вопрос настолько банален, что она не сразу понимает, в чем подвох:
— А что, это необычно?
В ответ — хохот. Резкий, с хрипотцой, будто пущенный сквозь зубы. Он не веселый — он ядовитый. Липкий, как дешевый глянец, и злой до дрожи. Смеются не потому что смешно, а чтобы укусить.
— Детка, мы тут по два года — и нас возили его шавки. А ты... ты даже не дала — и уже на переднем сидении. Надеюсь, хоть в рот до клиники дала? Может, у тебя пизда особенная?
Секунда молчания. Внутри у Эли — вспышка. Не искра — взрыв. Как будто кто-то вцепился изнутри в сердце и рванул. Грудная клетка сжимается, но снаружи — ни звука, ни жеста. Она не реагирует. Ни бровью. Только взгляд. Ледяной. Прямой. Как прицельный выстрел. В нем нет слов. Только обещание: еще один раз — и кто-то сгорит дотла.