Тэсс не дышала. Каждый вздох казался громом. Когда она присела к столу, в груди что-то сжалось — казалось, Ворон стоит за спиной. В голове вспыхнули обрывки: его пальцы на чьем-то горле, короткое слово, обрывающее жизнь. Ее кожа покрылась потом.
Она достала жучок, маленький, как комариное жало, и спрятала под столешницей. Казалось, металл дрожал от ее прикосновений, отражая биение сердца. На секунду ей показалось, что в углу двинулось что-то темное, но, моргнув, она увидела только собственную тень. Ее пальцы скользнули к ящику — ключи лежали там. Они звякнули тихо, но этот звук показался ей громом. Металл был ледяной, будто жил собственной памятью и знал, что его касаются грязные руки.
— Не дыши, — прошептала она едва слышно, и слова зазвенели в воздухе, как мольба, обращенная к невидимому. Она не знала, к кому говорит — к дому, к Ворону или к себе. Казалось, само пространство вокруг слушает. Стены будто приблизились, затаив дыхание, а тень на стене дрогнула, словно откликнулась на ее просьбу.
Когда все было готово, она выскользнула в коридор. Ноги дрожали, и каждый шаг отзывался в коленях болью. В ушах стоял звон, будто воздух сам предупреждал: он уже знает. Она чувствовала спиной взгляд — невидимый, но слишком явный, чтобы ошибиться. В голове билось только одно: алиби. Нужно алиби.
Она остановилась у двери комнаты Эли. Пальцы дрожали, сжимая холодную латунную ручку, которая будто прожигала кожу. За дверью стояла тишина, густая и настороженная, сквозь которую можно было уловить редкие, медленные вдохи. Тэсс прижала ладонь к дереву, чувствуя пульс дома — будто тот сам решал, стоит ли ей войти. Она медленно толкнула дверь.
Эли спала. Комната была наполнена густым, вязким воздухом, где свет лампы рассеивался, будто боялся коснуться ее. Тэсс вошла неслышно, но сердце колотилось так, что ей казалось — его стук отдается в стенах. Казалось, даже тишина насторожилась. Воздух пах медикаментами, слабым ароматом тела, лавандой и чем-то почти детским — словно памятью о тепле, которое когда-то было домом.
Она подошла ближе, чувствуя, как ладони становятся липкими от пота. В каждом шаге было преступление. На тумбочке лежали лекарства — аккуратные, выстроенные рядком, как солдаты. Тэсс достала телефон, сфотографировала список дозировок и времени приема, а потом медленно опустила руку. Она слышала, как кровь гудит в ушах, как воздух дрожит. Казалось, будто за ней кто-то стоит. Она почти видела Ворона — стоящего в дверях, с прищуром, с этим страшным, ледяным спокойствием.
Если он узнает... если он войдет сейчас... — мысль ударила, как нож. Тэсс едва не выронила телефон.
Она заставила себя дышать. Ее взгляд метнулся к кровати. Эли лежала спокойно, будто сама тень невинности, и в груди Тэсс закипала злость. Все, что происходит, — из-за нее. Если бы не она, не ее болезнь, не ее присутствие, Ворон не был бы таким настороженным, дом не был бы ловушкой. Тэсс чувствовала, как эти мысли прожигают изнутри, как страх смешивается с ненавистью. Она стиснула зубы и шагнула назад, боясь, что злость вырвется наружу. Пальцы дрогнули, но она удержалась.
Эли вдруг пошевелилась, веки дрогнули, и Тэсс застыла. Сердце на миг перестало биться, холод прокатился по спине. Ей показалось, что даже стены напряглись, ожидая. Но уже через секунду она натянула на лицо привычную маску дружелюбия.
— Эли… прости, не хотела тебя разбудить, — произнесла Тэсс мягко, голосом, в котором дрожь замаскировалась под заботу. Она подошла ближе, поправила подушку, словно действительно пришла с добром. — Я просто хотела спросить, как ты себя чувствуешь. Все ли в порядке? Может, тебе нужно что‑нибудь?
Эли приподняла голову, глаза ее были мутные от сна, но в них все равно блеснула настороженность.
— Тэсс? Ночь же… — прошептала она хрипло. — Все нормально. Просто устала. Спасибо, что зашла.
— Конечно, — быстро ответила Тэсс, чувствуя, как по коже ползет страх. Ее улыбка стала шире, а внутри все сжималось, будто в живот вонзили ледяной клинок. Она кивнула, не сводя взгляда с Эли. — Спи спокойно.
Она стояла еще миг, пока дыхание Эли не выровнялось, и только тогда позволила себе отступить. Ее улыбка застыла, превратившись в маску, которой в этом доме учились с первого дня. Здесь дружелюбие было не жестом — оно было броней.