Она быстро вернулась к двери и выскользнула в коридор. Ноги дрожали, и каждый шаг отзывался в коленях болью.
Тэсс поднялась по лестнице, стараясь не смотреть по сторонам, когда из полумрака вдруг вышла Николь. Она будто появилась из воздуха, лениво облокотившись о перила. Полумрак обрисовал ее лицо — спокойное, слишком спокойное, как у хищницы, случайно заметившей добычу. В руке бокал, тонкие пальцы скользили по стеклу, будто играли с чем‑то живым. Вино блестело густо и тягуче, как кровь.
— А ты чего не с клиентами, Тэсс? — протянула Николь, медленно поднимая глаза, и в ее голосе звенело ленивое, опасное веселье. — Или решила шляться по первому этажу, пока другие вкалывают? Широебишься, как привидение с похмелья, — она чуть наклонила голову, улыбнувшись, словно смакуя каждое слово. — Что, клиентов мало, или просто скучно стало играть в примерную девочку? — Николь прищурилась, и усмешка стала хищной. — У нас, знаешь ли, каждая минута стоит дороже, чем твоя нервная система.
— Я… просто проверяла Эли, — поспешно ответила Тэсс, чувствуя, как пересыхает горло. — Хотела узнать, как она себя чувствует.
— Ах, заботливая девочка, — усмехнулась Николь, делая медленный глоток вина. — Но знаешь, в этом доме забота обычно пахнет ложью и страхом, — она наклонилась вперед, и ее глаза блеснули. — А от тебя пахнет и тем, и другим.
Пот выступил на висках Тэсс, и воздух вдруг стал густым, как сироп, липким и удушливым. Николь сделала шаг ближе, почти касаясь плечом, — легкое движение, но от него по спине Тэсс побежали мурашки. Казалось, Николь специально проверяет, дрожит ли она. Слова застряли в горле, но Тэсс заставила себя не отступать, стоять прямо, как учила жизнь под этим кровом. Улыбка дрожала, как тонкая нить, но она удержала ее, будто хрупкий бокал, боясь, что если отпустит — рассыплется сама.
— Просто хотела помочь, — выдавила она, чувствуя, как сердце стучит в горле.
— Конечно, — шепнула Николь почти ласково, но в каждом звуке звенела угроза. — Помни, детка: в этом доме даже стены слушают. А я — лучше, чем стены.
Она повернулась и пошла прочь, легкая, как дым, оставив за собой запах вина и холода.
Тэсс осталась стоять, не в силах пошевелиться. Казалось, особняк снова затаил дыхание. Музыка и смех доносились сверху — глухо, словно из другой жизни. А здесь, на лестнице, воздух стал неподвижным, как перед бурей.
— Она знает, — пронеслось у Тэсс в голове. — Боже, она знает…
Ночь в особняке тянулась бесконечно. Музыка лилась, как вино, голоса смеялись, и смех казался настоящим, хотя в нем сквозил фальшивый металл. Тэсс работала, как всегда — с улыбкой, с игривыми фразами, с податливостью, отточенной годами. Она наливала бокалы, танцевала, позволяла клиентам касаться ее тела, и даже смеялась вместе с другими девочками. Николь металась по залу, блистая и язвя, Ворон вернулся поздно, но не задержался — его взгляд лишь скользнул по ним, холодный, пронизывающий, и этого было достаточно, чтобы у всех внутри все сжалось.
И только Тэсс знала, что этот смех — не ее. Каждый вздох был попыткой заглушить внутренний стук, каждый смех — прикрытием страха. Где-то под этой музыкой, под шелестом снимаемого белья, под стонами и звоном бокалов, она чувствовала, что все уже кончено. Что Ворон знает. Что он уже видел. Что новый день для нее не наступит.
Утро наступило, но свет в особняке был тусклым, мутным, словно и сам дом не хотел просыпаться. Тэсс должна была достать «вещь детства» — плед. Она выбрала момент, когда Ворон помогал Эли принять душ. Из комнаты доносился приглушенный звук воды — ровный, размеренный, почти интимный. За стеной слышались шаги, тихие слова, и этот ритм, будто сердце чудовища, бился рядом. Сквозь воду прорезался тихий смех Эли — слабый, но живой, и именно он делал все невыносимее.
Тэсс стояла у порога, зная, что одно неверное движение — и все закончится. Если Ворон выйдет сейчас — он не спросит. Он просто посмотрит. А этот взгляд, холодный и бездонный, будет хуже удара. Сердце било так громко, что она боялась — его услышат. Но она все же вошла.
Комната пахла чем-то домашним, утешающе-теплым, но этот уют резал, будто лезвием. Плед лежал на кровати — мягкий, аккуратно сложенный, пахнущий детством и домом, которого у Тэсс никогда не было. Она шагнула ближе, каждый шаг отдавался болью в груди. Зачем ты это делаешь? — шептал разум. Потому что иначе ты умрешь, — отвечал страх.
Она протянула руку. Пальцы дрожали. Запах ткани был сладкий, домашний, обжигающий памятью, будто кто-то заставил ее вспомнить, каково это — чувствовать себя в безопасности. Ее глаза защипало. В груди стало тесно, как будто этот запах выжимал из нее последние силы. Ей хотелось закричать, но звук воды за стеной напоминал: нельзя. Один звук — и он выйдет. Один взгляд — и конец.