— А если он узнает?
— Тогда узнает, — ответила Лора просто, выпуская дым прямо ей в лицо. — И что? Может, наконец что-то почувствует.
Она отвернулась, подняла воротник пальто и ушла в темноту тоннеля, не обернувшись. Ее каблуки стучали по бетону, как отсчет времени.
Тэсс осталась стоять, дрожа, сжимая руки до боли. Вода капала с потолка, как отсчет секунд. Каждая капля казалась ей шагом Ворона.
Менсон принял Лору без любезностей — точно так, как она и ожидала. Он сидел в глубоком кресле, обитым темной кожей, безупречно чистым — как все вокруг него. На стеклянном столике стояла бутылка дорогого виски и идеальный кристальный стакан, в котором янтарная жидкость отражала мягкий свет лампы. В комнате стоял запах табака и спирта, но все здесь оставалось стерильно — словно сама боль, происходящая внутри этих стен, не имела права оставить след.
Он ненавидел беспорядок. Даже дым от его сигары поднимался ровно, без суеты. Люди Менсона знали: в этом кабинете не бывает хаоса — только точность и расчет. Он слушал отчет о выполненном задании, а на его лице застыла безупречная маска. Ни гнева, ни радости, лишь холодная пустота человека, который привык управлять смертью, не запачкав манжеты.
Лора вошла с улыбкой победительницы. Она сияла — почти счастливая, уверенная, что принесла ему желаемое. В руках она держала плед, как жертву, как доказательство своей преданности. В ее глазах горела детская надежда — нелепая, но искренняя.
— Я все сделала, — произнесла она, стараясь не дрожать. — Все, как ты просил. Плед, ключи — все у меня.
Менсон молчал, медленно поднял взгляд и отпил глоток виски. Ни капли не пролилось. Он посмотрел на Лору, как смотрят на дефект в идеально отполированной поверхности.
— Ты сделала не то, что я приказал, — произнес он наконец, тихо, ровно. Это было не обвинение, а констатация.
Лора заморгала, не сразу поняв.
— Но… я достала все, что нужно. Я думала…
— Я сказал — вернись сама. Не присылай крыс, — перебил он, и слово «крысы» прозвучало как пощечина.
Тишина повисла. Только легкое покачивание виски в стакане нарушало ее. Потом он слегка кивнул — и двери за его спиной распахнулись. Вошли четверо. Без слов, без эмоций. Двигались, как механизм, отлаженный годами.
Лора сделала шаг назад, осознав, что все уже решено.
— Менсон… пожалуйста… я просто хотела сделать как лучше…
Он не ответил. Лишь поправил манжет, чтобы не запачкать рукав, и вновь откинулся в кресле.
Первый удар был коротким и глухим. Второй — тяжелее. Один из людей Менсона шагнул вперед, схватил Лору за подбородок и сорвал с ее лица повязку. Белая ткань упала на пол, обнажив «Эли», вырезанное грубо и неровно. Момент был коротким, но вечным — в воздухе будто застыли все взгляды. Следом — звонкая пощечина прямо по ране. Кожа под пальцами треснула, кровь выступила мгновенно и потекла вниз, горячая, густая. Лора зашипела от боли, захлебнулась дыханием, глаза ее налились слезами. Для нее это было не просто унижение — это было стирание остатков достоинства.
После этого пошли удары — тупые, медленные, методичные. Каждый из них звучал как метроном, под который Менсон спокойно пил виски. Он наблюдал, не моргая. Ее крики, хрип, кровь — все казалось отточенной хореографией насилия. Он не вмешивался. Он просто наблюдал, как рушится человек.
Когда все стихло, он поднял руку, и движение мгновенно прекратилось.
— Достаточно, — произнес он спокойно, отставляя стакан на край стола. — И уберите это, пока мне не пришлось вызывать уборщика. Кровь воняет, а я не выношу грязи.
Люди отступили, шаг за шагом, будто возвращались в небытие. Лора осталась на полу — изувеченная, едва дышащая, с разбитыми губами и лицом, залитым кровью. С побелевших пальцев капала алая влага, но в ладони все еще сжимался кусочек пледа. Она держала его, как дитя, как последнюю веру в то, что все не зря, как доказательство, что боль не была напрасной. В глазах стояла пустота и беззвучный крик, а вокруг пахло железом, потом и страхом, который уже въелся в стены.
Менсон встал, подошел ближе, опустился на корточки. Его лицо оказалось на уровне ее — близко, слишком близко. Он пах табаком, дорогим виски и чем‑то ледяным, неуловимо опасным. Его глаза оставались кристально чистыми, как лед на лезвии ножа, и от этого становилось только страшнее. Ни капли жалости, ни следа эмоций — лишь отражение боли в его зрачках, как в зеркале, где нет души.
— В следующий раз, — произнес он тихо, почти нежно. — Ты пойдешь сама. Иначе я пошлю кого-то вместо тебя. За тобой.
Он выпрямился, поправил воротник, сделал глоток виски и направился к выходу. Кровь Лоры медленно растекалась по полу — густая, липкая, тяжелая, собираясь в алые лужи, которые змеились между плитками и отражали свет лампы, словно насмехаясь над его манией к чистоте. Менсон остановился, глядя на алую кромку, которая почти касалась его ботинка, и, как назло, сделал шаг прямо в нее. Кровь мгновенно оставила грязный след на идеально вычищенной коже. Он медленно опустил взгляд и поморщился, как будто сам воздух осмелился осквернить его.