— Прекрасно, — произнес он с ядовитым спокойствием. — Даже здесь нет порядка. Придется тебе, Лора, за все это заплатить еще и тряпкой, — его голос стал тише, почти вкрадчивым, и от этого каждое слово звучало еще омерзительнее.
— Когда закончишь корчиться, вытри за собой. Кровь раздражает. В этом доме не место хаосу. Здесь чистота — святое, — Конрад на мгновение задержал взгляд на алом следе на ботинке и добавил лениво, с легкой насмешкой. — А после, отполируешь мои ботинки. Будет шанс хоть раз в жизни сделать что-то идеально.
Он вышел из комнаты, не оглянувшись. В воздухе остался запах железа и табака, смешанный с чем-то еще — холодным, нечеловеческим.
Лора лежала неподвижно, сжимая кусочек пледа. Из глаз текли слезы, смешанные с кровью. Она слышала, как за дверью удалялись шаги Менсона и его людей, как тишина постепенно возвращалась, обретая прежний мертвый порядок. Но внутри нее не было ничего, кроме ярости.
Она ненавидела Менсона — за его холод, за то, что он смотрел на нее, как на вещь, за то, что заставил ползти перед ним в собственной крови. И все же она знала: он — единственный, кто может дать ей то, чего она хочет — шанс отомстить Ворону.
Мысли о Вороне пронзили ее, как ток. Пальцы инстинктивно дернулись к щеке, туда, где кожа была рассечена и горело вырезанное «Эли». Она провела по ране, чувствуя, как из свежего пореза снова выступает теплая кровь, и шепнула сквозь зубы:
— Ты заплатишь. И ты, и он.
Комната наполнилась ее тяжелым дыханием и запахом крови. А порядок, к которому стремился Менсон, теперь казался еще страшнее — потому что за ним всегда скрывалась смерть.
Утро началось с тишины. Воздух был неподвижен, будто сам дом боялся дышать. Эли проснулась от холода — рука привычно потянулась по кровати, нащупывая край пледа. Пусто. Ее пальцы скользнули по простыне, по одеялу, по холодному матрасу — и только потом до сознания дошло, что его нет. Того самого пледа. Того, что был с ней с детдома, когда она впервые переступила порог этого дома.
Она села, откинула волосы, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжелое — смесь растерянности и злости. В этом пледе была память. Уют, которого больше нигде не существовало. Он пах ее прошлым — дешевым мылом, сухим воздухом приюта, теплом, которое когда-то называлось домом.
— Черт… — выдохнула она, поджимая ноги. — Где он?
Николь появилась в дверях почти сразу. Ленивая, как всегда, с чашкой кофе и взглядом, в котором никогда не угадаешь, шутит она или уже готова кого-то убить.
— Что случилось, Барби? — протянула она, делая глоток. — Выглядишь так, будто Борис опять съел твои таблетки.
— Плед, — коротко ответила Эли. — Его нет, — она подняла взгляд, и в глазах мелькнуло что-то острое. — Это не просто вещь. Он был со мной с самого начала. С детдома.
Николь присвистнула, будто из вежливости. Подошла ближе, поставила чашку на подоконник, оперлась плечом о стену.
— Может, Борис действительно утащил, — произнесла она с ленивой усмешкой. — У него вкус, между прочим, отменный. В прошлый раз выбрал кружевное белье Никки — и не прогадал.
Эли закатила глаза, но в ее лице читалась тревога — настоящая, не показная. Николь видела это и невольно напряглась. Где-то глубоко внутри паззл начал складываться: странные шорохи, недосказанности Тэсс, тихие разговоры, внезапное беспокойство Ворона — все тянуло нить в одном направлении. Мысли мелькали быстро, но Николь удержала лицо спокойным, а в голове зазвенела привычная циничная ирония. Она знала: обвинить без доказательств — значит подставиться. Ворон не прощает даже намека на ложь. А ошибиться — все равно что встать в шаге от пропасти.
— Расслабься, — добавила Николь, мягче, чем обычно. — Найдем твое одеяльце. Не такие вещи теряли.
Эли ничего не ответила, только опустила взгляд. Николь вышла из комнаты, и ее улыбка мгновенно исчезла. В глазах остался лишь холод.
Ворон сидел в своем кабинете. Все, как всегда: безупречный порядок, холодная симметрия, каждая мелочь на своем месте. Но что-то было не так. Воздух будто стал плотнее, звук секундной стрелки — громче. Едва уловимое нарушение, словно кто-то осмелился вдохнуть в его идеальный мир чужой хаос.