Николь чуть ухмыльнулась, не моргнув:
— Просто иногда мертвые истории всплывают, когда кто-то слишком рьяно копает. Вспомни, чьей подружкой Тэсс была, — добавила она уже мягче, почти ласково, словно поглаживала нож. — Лоре достаточно шепнуть «возьми» — и та возьмет. Только сама Лора… — Николь пожала плечом. — Она не та, кто пишет сценарии. Она — та, кто забывает слова и идет на аплодисменты.
Джей шагнул вперед:
— Привести Тэсс?
— Рано, — Николь не взглянула на него, просто перехватила воздух. — Если это игра — пусть покажут все карты. Сорвем сейчас — получим на ладони крошки и сломанные ногти. Нам нужно видеть руку кукловода.
— Мы наблюдаем, — спокойно сказал Джей. В его голосе не было вопроса. Только готовность.
Ворон долго смотрел на застывшую Тэсс на мониторе. Потом — на пустой промежуток в записи, где две минуты были черной дырой, проглотившей его правила. Сигарета в пальцах тлела без спешки; пепел держался, как упрямство.
— Наблюдайте, — произнес он. — И слушайте все. Шторы, стены, телефоны, дыхание. Кто захочет шептать — пускай шепчут в мой микрофон.
— А если Лора правда тупая и это ее потолок? — Николь скривила губы. — Что тогда?
— Тогда мы будем убивать тупо, — сказал Ворон так устало, что стало холодно. — Но я не верю в тупость, которая выбирает идеальные минуты.
Николь рассмеялась тихо, без радости:
— Вот и я — не верю. За ней есть кто‑то, кто любит чужими руками чесать мою скуку.
Он перевел взгляд на нее. В этом взгляде было что-то, от чего даже тишина втягивала воздух и замирала, будто боялась пошевелиться.
— Если это не она — кто бы ни был, он знает дом. И меня. Слишком хорошо.
— Или думает, что знает, — поддела Николь. — Глупцы любят строить карты мест, в которых никогда не были. Но все равно спутываются на первой лестнице.
Джей сжал пальцы на телефоне:
— Усилю наружку. Поставлю дополнительную запись на черные зоны. Разговоры — через меня.
— И никого не трогаем, — добавила Николь. — Пока. Я хочу, чтобы они поверили, что мы не заметили. Пусть заберут еще один плед. Я даже подам им его в руки, если нужно. А потом — будем вежливо интересоваться, откуда у них вдруг взялись яйца.
Ворон погасил сигарету. В пепельнице — аккуратный след, как мишень.
— Пусть думают, что выиграли, — сказал он наконец. — На некоторое время.
Николь встала, провела ногтем по ребру стола, оставляя тонкую полосу, как царапину на горле.
— Люблю, когда ты такой. Холодный. Это значит, что кто‑то скоро сгорит.
Джей коротко кивнул. В его молчании всегда слышалось «так точно».
Ворон поднялся, подошел к стойке, ровно поставил курсор на той самой секунде, когда Тэсс выходит из коридора. Палец коснулся стекла — и остановился в сантиметре. Он не прикасался. Он никогда не прикасался к грязи без крайней необходимости.
— В первый день — сбой, жучок, ключи, — перечислил он, как чужие грехи в исповеди. — На следующий — плед. Они пробуют глубину.
— А мы? — спросила Николь, уже зная ответ.
— А мы — ждем, — сказал он. — И запоминаем. Всех. По шагам, по запаху, по паузам между вдохами.
Ворон щелкнул пультом. Монитор вернулся к живой трансляции. Коридор был пуст, как алтарь после мессы.
— Никого не пускать к Эли без меня, — добавил он, не повышая голоса. — Даже ветер проходит через охрану.
— Приму на себя, — отозвался Джей.
Николь взяла свой бокал, глотнула, искоса посмотрела на Ворона:
— «Лора глупа» — фраза, которую я повторяю себе как мантру. Но если вдруг окажется, что за ней встал кто‑то с мозгами — я первая подпишусь на фейерверк. Хочу видеть, как умные делают глупые лица.
— Увидишь, — сказал Ворон. — Все всегда показывают лица, когда им кажется, что их не видят.
Он развернулся к окну. Снаружи дождь вязал улицу в тугие узлы. Николь скользнула к двери — кошкой. Джей — тенью.
Кабинет снова остался наедине с тишиной, которая не умела быть пустой. На мониторе коридор дышал светом. Дом слушал. И запоминал.
Дом жил, но дышал неровно — будто каждый вдох давался ему с усилием. Коридоры тянулись длинными кишками, в которых лампы моргали, как пульс больного. Девочки перешептывались — коротко, обрывками, будто боялись, что стены услышат. Они сами не понимали, отчего тревога росла, но чувствовали — что-то произошло. Что-то сдвинулось, нарушило привычный порядок. Камеры время от времени мигали, выдавая короткие сбои, и казалось, что сам дом нервничает, как живое существо, чье сердце сбилось с ритма.