Тэсс стояла у окна, сжимая сигарету. Пальцы дрожали, пепел осыпался на подоконник. Дым резал глаза, но она не моргала. Губы шевелились беззвучно — будто она повторяла одну и ту же мысль снова и снова, стараясь поверить.
«Он знает».
Пепел упал, и в этот момент где‑то вдали прошли шаги — ровные, отмеренные, тяжелые. Джей. Он шел по коридору, как часовой механизм: без эмоций, без остановок. Никто не смел заговорить. Его тень скользнула по стене, задела лицо Тэсс — и исчезла. Она сжалась, будто этот взгляд мог прожечь кожу, даже не поднимая глаз.
Борис стоял у лестницы — огромный, рогатый, с тяжелым взглядом, который всегда казался слишком умным для животного. Его морда блестела в свете лампы, а глаза, янтарные и усталые, не отрывались от Тэсс. Он фыркнул, мотнул головой, рога скользнули по перилам с сухим звуком.
Тэсс дернулась. Ей показалось, что в этом фырканье было что‑то похожее на осуждение.
— Успокойся, Борис, — пробормотала она, затягиваясь. Но козел не шелохнулся. Только посмотрел на нее так, будто все понял.
Николь появилась из‑за угла — будто из дыма. Волосы собраны, на губах ленивая усмешка, в руке бокал. Она шла медленно, с тем беззаботным величием, которое выводит из себя всех, кто слишком напуган, чтобы дышать свободно.
— Ты дрожишь, как свеча, — сказала она, проходя мимо. — Не гори раньше времени.
Она остановилась, скользнула взглядом на Бориса, потом обратно на Тэсс.
— Этот козел смотрит на тебя, будто ты ему должна денег, — усмехнулась Николь. — Вид у него, как у свидетеля на допросе. И знаешь, в его взгляде что‑то есть — как будто даже рогатые чувствуют, когда кто‑то облажался. Страх ведь воняет, детка. Особенно, когда он свежий, теплый и твой.
Тэсс не ответила. Только опустила глаза. Николь усмехнулась, отпила вино и пошла дальше. Ее каблуки отмеряли ритм, похожий на обратный отсчет.
В воздухе остались только дым и цинизм, тонкий, как ее след — аромат дорогого вина и насмешки, что не выветриваются даже сквозняком.
Сон начинался с тепла.
Эли стояла у окна, залитая мягким золотым светом. За стеклом мерцал сад, будто сотканный из пыли и солнца. Воздух пах лавандой, детством, спокойствием — тем, что когда-то действительно было ее жизнью до шести лет, до того дня, когда все кончилось выстрелами и криками. В этом сне детство вернулось — в запахах, в солнце, в прозрачном воздухе. На ней было тонкое платье, и оно обтекало округлившийся живот, как жидкий свет. Она гладила его, чувствуя, как под кожей бьется крошечное сердце, будто в ее теле поселилось солнце.
Ворон стоял сзади. Его руки — на ее животе, ладони теплые, тяжелые, уверенные. Впервые его лицо было спокойным, живым. Без привычной маски. В этом спокойствии было что-то пугающе настоящее — слишком человеческое для него.
— Ты носишь мою тьму, — прошептал он ей в ухо. — Но в тебе она — свет.
Эли улыбнулась. Все вокруг казалось чистым, как вдох после бури. Мир дышал мягко, будто тоже хотел защитить этот момент. Она хотела обернуться — увидеть его глаза, сказать, что больше не боится.
Но зеркало у стены дрогнуло.
Сначала — едва заметная рябь, будто воздух за стеклом стал плотнее. Потом — тень, вязкая, тянущаяся из глубины. В ней вырисовывались плечи, лицо, знакомые очертания. Отец. Его глаза были без зрачков, пустые, как старое фото, из которого вырезали жизнь. Он улыбался — мертвой, холодной улыбкой, и из-под его ног по стеклу ползла черная трещина.
Мир застыл. Цвета поблекли, запах лаванды сменился гарью. Свет в комнате начал гаснуть — медленно, как будто кто-то выжимал солнце из стен, превращая золото в серый прах. Ворон исчез, его руки исчезли, как растворившаяся тень. Осталась только она и отражение, и это отражение вдруг зашептало чужим голосом:
— Ты не моя.
Голос был не просто звуком — он проникал под кожу, звенел в костях, будто сама кровь пыталась убежать. Зеркало пошло паутиной трещин, и каждая из них отражала искаженное ее лицо — десятки Эли, все со страхом в глазах. Пол под ногами пошел волнами, стены застонали, будто дом проваливался в себя. Сквозь треск и гул она услышала биение сердца — не детское, не свое, а что-то древнее и темное, бьющееся прямо под полом.
Свет разорвался на куски, запах лаванды сменился железом, и Эли сорвалась в черную бездну.
Она проснулась рывком — как из-под воды. Воздух в легких жег, кожа липла от пота. Лоб блестел, волосы спутались. Резкий вздох сорвался с ее губ. От этого звука Ворон вздрогнул — открыл глаза, посмотрел на нее. Сигарета догорела, пепел упал на пол. В его взгляде — сонная настороженность, мгновенно сменившаяся вниманием.