Ворон стоял среди этого хаоса, и вдруг хрипло рассмеялся. Коротко, низко. Смех звучал так, будто из горла выходил дым.
— Прекрасный выход, Эли... да. Убей, чтобы не чувствовать, — прошептал он, почти без звука. — Хочешь тишины? Вот она. Пустота, вкус пепла. Радуйся, ублюдок.
Он говорил сам с собой — обрывками, будто пытаясь убедить кого-то, кто жил под кожей. В голове гудело, мысли прыгали, как искры.
— Ты хотел контроля — получай. Холод, стены, пепел. Все как любишь. Только теперь дыши этим сам, — Ворон рассмеялся снова, на этот раз громче, с хрипом. — Ха... черт. Ты даже из любви делаешь мясорубку.
Он подошел к мониторам, включил систему. На экране замелькали камеры. Он щелкал их одну за другой, пока не увидел нужную. Коридор. Тэсс. Маленькая фигурка в платье, идущая от его кабинета в сторону комнаты Эли.
Он нажал «стоп». Картинка застыла. Подошел ближе, почти вплотную.
— Ты тоже ищешь выход, да, птичка? — тихо, с усмешкой. — Только этот — в ад.
Он провел пальцем по экрану, по застывшему лицу Тэсс. На губах появилась улыбка — страшная, хищная. Настоящая. Та, что он держал годами под замком. Смех прорвался снова, хриплый, неровный, как треск металла.
— Все думают, что играют со мной. Но никто не понимает... — он прижал кулак к губам, сдерживая хохот. — Я и есть, блять, игра.
Монитор мигнул. На секунду — помеха, свет полоснул по лицу. Ворон сжал кулак и со всей силы ударил в экран. Треск. Стекло треснуло, кровь брызнула с костяшек, капнула на стол. Красное пятно расползлось по белой поверхности, как цветок.
Он выдохнул, медленно, хрипло. Взял сигарету, закурил, втянул дым. Сел на край стола, не глядя ни на что.
— Добро пожаловать обратно, чудовище, — тихо сказал он, глядя на свое отражение в треснувшем мониторе. — Я скучал.
Дым стелился по комнате, клубился по полу, цеплялся за мебель, как живая тварь. Запах крови, виски и пепла слился в один густой, тяжелый аромат разрушения. Ворон вдохнул его глубоко, чувствуя, как яд этой смеси проникает в легкие, как сердце отзывается на него знакомой болью. И именно в этой боли, в этой гари и крови он наконец ощущал жизнь — ту дикую, безумную, настоящую, где нет прощения и нет пути назад.
— Все к хуям катится, — пробормотал он, чуть склонив голову. — Но, может, в этом и есть порядок. Пусть горит.
Он выдохнул дым и посмотрел на разбитый экран, где отражался только кусок его лица. Глаза — мертвые, но в глубине уже начинало просыпаться что-то другое: сумасшедшее веселье и тень безумной улыбки. Ворон тихо хмыкнул, наклонив голову в сторону, как будто слушал голос, звучащий только у него в черепе.
— Ну что, хаос, ты скучал по мне? — пробормотал он. На губах появилась ухмылка, кривая, болезненная, но опасно живая. Что-то, чего он давно ждал, возвращалось — то, что шептало, что боль — это музыка, а разрушение — его родной дом.
— Игра началась, — сказал он почти шепотом. — Только на этот раз я не собираюсь проигрывать.
Глава 29
Дом очнулся, но дышал неровно — как организм после наркоза, где каждый вдох дается скрипом. Вчерашний шум сполз в трещины пола, застрял в дверных петлях и в пыли на верхних полках; тишина легла сверху — тяжелая, набухшая, с привкусом металла. Казалось, она не просто глушит звуки, а хранит их, как улики.
Лампочки в коридорах моргали с запинкой, будто кто‑то внутри щелкал выключателем и проверял, сколько дом выдержит. Камеры вращались мягко, но их ход стал нервным: в объективах застревали пустые углы, дверные ручки, полосы света на стенах — то, на что обычно не смотрят. Даже вентиляция шумела не как раньше; в ее низком гуле слышалось: «кто был? где был? когда?»
Девочки ходили тише, чем обычно. В их шагах пропала сорванная легкость — появилась осторожность, как у людей, которые вдруг обнаружили, что стены имеют память. Они говорили коротко и вполголоса; слова отлетали от рта и тут же прятались в горле, будто боялись дожить до чьих‑то ушей.
На лестничной площадке остался кружок света — отражение лампы, которая вчера перегорела, но все еще отдавала остаточное тепло через матовое стекло. Пятно будто пролилось, застыло на полу — теплое, усталое. Никто не решался перешагнуть первым: его обходили, как лужу крови, о которой договорились между собой — «это просто вино». В углу, где обычно пахло пудрой и мятой, теперь тянуло холодом сырого бетона. Кто‑то ночью распахивал окна — и не закрыл. Сквозняк шуршал по коврам, поднимал легкую пыль, и в этой пыли висели невидимые следы чужих рук.