И тут — голос из угла. Спокойный, как выстрел:
— Оставьте ее. Лучше бы вам спросить, почему он впервые сел за руль. Не потому ли, что ваши ротики — больше не радуют?
Блондинка с сигаретой в пальцах встает медленно, будто ей лень тратить силы на резкость. Стряхивает пепел с ленивой точностью, как будто делала это тысячу раз на чужих костях. Даже не глядит на Эли — но чувствуется: видит все. Сканирует. Отмечает. Запоминает.
— А ты, мышка... не дрожи. Он тебя выбрал. Это не спасает. Но, по крайней мере, делает интереснее.
И Эли впервые чувствует: в этом аду — среди фальши, злобы и цепких взглядов — кто-то не хочет ее проглотить. Не облизывается на слабость. Не хрустит костями чужой боли ради скуки. Кто-то просто смотрит — и не тянется схватить. И в этой тени, наполненной дымом и усталостью, вдруг становится на миг чуть легче дышать.
Но тишина длится недолго.
— Ну что, хозяйская сучка теперь с охраной? — шипит Лора, красивая, злая, с тонкой улыбкой, от которой хочется умыться.
Эли даже не поворачивается. Просто уходит дальше вглубь зала, но плечи напряжены, как канат перед обрывом.
— Эй, с тобой разговаривают, — Лора хватает бокал с вином со стола. — Или думаешь, если тебе повезло посидеть на переднем сидении, можно и не отвечать?
Она делает шаг вперед и, не моргнув, выливает темно-красное вино прямо на Эли. Жидкость стекает по ее плечу, по груди, по животу. Вино — как кровь. Тепло. Ярко. Демонстративно.
Зал замирает.
Эли не двигается. Грудь тяжело вздымается. Внутри — раскаленный металл, который не может выйти наружу.
Щелк.
Это звук ладони по щеке. Лора вскрикивает, отшатнувшись. Никки стоит перед ней, не меняя выражения лица.
— Попробуешь это еще раз — я тебе этим же бокалом гланды прополоскаю, — говорит она тихо. Без злобы. Без эмоций. И от этого — страшнее.
Она поворачивается к Эли. Их взгляды встречаются. Никки кивает подбородком:
— Пошли.
Эли идет за ней. Медленно. Мокрая. Горячая. Опустошенная. Но в этой мгновенной связке жеста и защиты есть что-то, от чего внутри чуть отпускает.
Никки не говорит ни слова, пока они не доходят до комнаты.
— Ты молодец, что не ответила, — только бросает на выходе. — Но если когда-нибудь захочешь — я рядом.
Комната. Дверь за ними захлопывается, и на секунду тишина становится почти уютной. Почти — потому что внутри Эли все еще дрожит.
Никки садится на край кровати, вытягивает ноги, закуривает. В окно падает бледный дневной свет, но он не делает комнату светлее — только подчеркивает, как тускло все вокруг.
Эли молча тянется к шкафу, достает чистое белье и полотенце. Брови сведены, губы сжаты в линию. Вино уже подсохло на коже, прилипло к груди, к ребрам. Пахнет липко, как вина после драки.
— Чего ты ждала? — спрашивает Никки, не глядя. — Тут редко кто встречает с аплодисментами. Особенно если он на тебя смотрит.
Эли не отвечает. Только перекидывает полотенце через плечо и вытаскивает резинку для волос.
— Они тебя боятся, — говорит Эли наконец, тихо. — Не так, чтобы кричать. Но когда ты подошла — в зале будто выдохнули.
Никки усмехается, выпуская дым.
— Потому что я уже не играю. И потому что я не вру себе. Тут почти все делают вид, что это "работа". Что можно научиться хотеть этого, если красиво платят. А я просто помню, кто я была до всего этого. И почему мне плевать, кого это злит.
Эли садится на край кровати, напротив.
— А почему ты со мной? Ты же могла ничего не сказать. Могла ржать вместе с ними.
Никки гасит сигарету в пустой чашке.
— Потому что ты не фальшь. Даже когда молчишь. Потому что ты еще не разложилась внутри. А значит — за тебя есть смысл встать. Пока ты еще живая.
Эли долго смотрит на нее. В глазах — что-то между благодарностью и болью. Но слов нет. Только кивок.
Она поднимается и идет в сторону душа.
— Не переживай, — бросает Никки ей в спину. — Этот дом всех сожрет. Но тебя — он сначала попробует понять.
Дверь в душ закрывается. А в комнате остается дым и тишина, в которой впервые не хочется кричать.
Ночь в особняке снова была пропитана плотью.
Где-то за стенами ее комнаты — стоны, пьяный смех, удары бокалов, шепоты, слипающиеся с поцелуями. Звук кожи о кожу, приглушенный ритм тел, запах табака, алкоголя и возбуждения — будто сам дом выдыхал грех. Все это накатывало волнами: то ближе, то дальше. Но никогда — по-настоящему не исчезало.
Эли лежала на спине, не двигаясь. Простыня слиплась с телом. В груди будто затаилась дрожь, похожая на животную. Она не помнила, как прошел день. Только голоса. Взгляды. Тот странный ужин, где ее игнорировали, но смотрели — слишком долго. И тишину после.