Она щелкнула зажигалкой. Пламя дрогнуло и тут же поднялось. Первый затяг резанул горло, слезы выступили сами. Дым поднялся вверх, серыми лентами, будто хотел сбежать быстрее, чем она успеет пожалеть.
Эли стояла у перил, вглядываясь в сад — пустой, будто выгоревший. Ворон бы взбесился, если бы увидел. После отравления он носился с ней как с пороховой бочкой, запрещал даже выходить без охраны. А теперь он исчез. Тишина была слишком громкой, чтобы не заметить.
— А хозяин разрешил курить? — голос Никки прозвучал сзади, насмешливый, ленивый, но в нем чувствовалось то самое: забота, замаскированная под язву.
Эли вздрогнула, обернулась. Никки стояла в дверях, облокотившись на косяк, сигарета в пальцах уже тлела. Она явно наблюдала давно.
— Не успела спросить, — буркнула Эли, делая еще одну затяжку.
— Тогда кури быстрее, пока он не вышел, — Никки усмехнулась и подошла ближе. — Как ты?
— Нормально, — голос дрогнул. — Просто... не могу понять, где сон, а где я.
— А надо? — Никки села на ступени, вытянула ноги. — Главное — дышишь. Значит, живая. Остальное переживем.
Эли молчала, потом глубоко затянулась и сказала тихо:
— Мне снилось, что я беременна. Ворон стоял за спиной, его руки лежали у меня на животе, и все вокруг было золотым, тихим, будто мир затаил дыхание. Впервые не было страха, только тепло. А потом все исчезло — свет, его руки, даже воздух. Осталось зеркало, и в нем появился отец. Он смотрел на меня и сказал: «Ты не моя».
Эли сглотнула и замолчала. Сигарета догорала между пальцами, пепел осыпался на землю, но она не замечала. Плечи чуть дрожали, дыхание стало неровным. Никки молчала тоже — просто сидела рядом, давая ей выговориться без слов, пока все внутри не опустеет.
— Проснулась — а внутри пусто, будто кто-то вырвал воздух. И все равно не отпускает, — Эли наконец подняла взгляд, уголки губ дрогнули. — Я спросила Ворона, не боится ли он, если вдруг я действительно забеременею. Знаешь, что ответил? Что от беременности есть прекрасный выход.
Никки выпустила дым, глядя в сторону.
— Угу. Прекрасный выход. У мужиков всегда для всего есть выход, — она на секунду замолчала, потом добавила. — Сначала перестань умирать от его слов, потом решай, что делать с его спермой.
Эли коротко всхлипнула, потом выдохнула с нервным смешком:
— Ты невозможная.
— Зато живая, — ответила Никки спокойно. — И тебе советую.
Они молча докурили до фильтров. Дым растворился в сыром воздухе, оставив во рту горечь и легкое чувство вины. Эли смотрела на пепел, словно в нем можно было прочитать ответы — когда и где все пошло не так. Пальцы дрожали, она прижала их к губам, чувствуя вкус табака и соли. Сердце билось ровно, но глухо — как будто прятало крик.
Никки наблюдала молча, щурясь сквозь дым. В ее взгляде не было жалости — только узнавание. Она медленно выдохнула, стряхнула пепел и кивнула на дом:
— Пойдем, а то застудишь себе совесть.
Эли усмехнулась — впервые по‑настоящему, не из вежливости к чужому юмору. Смех вышел тихим, но настоящим. Никки развернулась и пошла первой, оставляя за собой тонкую дорожку дыма. Эли еще секунду постояла, глядя на свет в окнах — на тот самый дом, который молчит, но помнит все. Потом раздавила окурок босой пяткой и пошла следом.
Тэсс стояла у окна, где занавес едва колыхался от сквозняка. Утро давно должно было стать обычным, но дом не отпускал. Все здесь казалось слишком тихим, как перед ударом, — будто стены знали, что кто‑то снова пошевелил старый страх.
Она прижала ладони к подоконнику — холодный мрамор резал кожу, и боль возвращала ее в тело, напоминая, что она все еще здесь, внутри этого дома, где воздух давит сильнее, чем любая рука. Казалось, сама стена за спиной дышит ей в затылок, а в отражении стекла прячется чужое лицо. В груди шевельнулся панический холод, будто кто‑то действительно смотрит — не глазами, а изнутри, ее же глазами, чужим взглядом, который невозможно выгнать.
Телефон на тумбе дрогнул один раз. Второй. Звук в этой тишине прозвучал как выстрел.
На экране — номер без имени. Тэсс замирает, потом все‑таки открывает.
Одно сообщение. Только четыре слова: «Мы обе теперь его».
Сердце сорвалось вниз. Эти слова пахли прошлым — тем, которое Лора оставила ей под кожей, как ожог. Тэсс перечитывает, будто текст может рассыпаться на пиксели, если не моргать. Но нет. Буквы остаются. Живые.
Лора.
Имя прорывается в голову, как вспышка боли. Та, кто когда‑то спасла. Та, кто заставила. И та, кто теперь связала их одной петлей.