Он вспомнил сон Эли, ее дрожащие ресницы, ее голос:
«Если я забеременею…»
И свой собственный ответ. Грязный. Неправильный. Защитный.
«От беременности есть прекрасный выход.»
Он сжал челюсть так, что скулы заболели.
Он боится.
Вот в чем истина. Страшнее любых ножей.
Но даже этот страх он не успел прожевать — дверь распахнулась.
— Босс, — коротко сказал Джей. Без стука. Без паузы. — Одна из точек накрыта.
Сразу. В лоб.
Мысли Ворона об Элиоре рассыпались, как стекло.
— Сколько? — голос его был ровным, как клинок.
— Трое наших не выходят на связь. На месте — следы чужих. Работа чистая.
Тень злобы промелькнула в глазах Ворона.
Чистая работа — значит, профессионалы. И значит, не просто так.
Он взял куртку со спинки кресла. Резко, будто вырывал себя из собственных мыслей.
— Машину к выходу. Сейчас.
Джей кивнул.
Но уже на пороге остановился. На полсекунды.
— Ты уверен, что хочешь оставить ее одну? После того, что было вчера? — тихо.
Ворон посмотрел на него так, будто мир вокруг стал тише.
— Она не одна, — сказал он. — Дом слушает.
Пауза. Тяжелая, как обещание.
— И если кто‑то к ней сунется — дом сожрет.
Джей кивнул коротко, резко.
Ворон шагнул к двери.
И впервые за долгое время — внутри него было что-то, похожее на молитву.
Только не к Богу.
К тьме, в которой он жил.
Эли сидела на кровати, обхватив колени, будто удерживала себя не в реальности — а за самый край собственного сознания. Остатки сна все еще шевелились под кожей ледяными червями, оставляя неприятный холод под ребрами. Она стряхнула его резким выдохом — так будто выдавливала из себя страх.
Сегодня она решила: хватит.
Хватит думать. Хватит бояться собственной головы. Хватит шагать по дому, как по минному полю.
Она встала. Пол под босыми ступнями тихо скрипнул — почти одобрительно. Будто дом сказал: «О, малышка, наконец-то ты возвращаешься к жизни».
Где-то впереди смех. Живой. Чуть хрипловатый. Такой смех бывает только у девушек, которые пережили достаточно дерьма, чтобы смеяться громко.
Эли свернула за угол — и попала в настоящий женский дурдом.
Николь сидела за столом, как королева подпольного царства грехов: нога поджата, спина прямая, губы красные как предупреждение, взгляд острый, будто режет пространство. Перед ней: бутылка вина, стакан, сигареты и выражение лица «я прекрасна, опасна и совершенно заебалась».
Никки лежала поперек кресла — как человек, смирившийся с судьбой и принимающий ее лежа. Рука свисала вниз, а в пальцах щелкала зажигалка — маленькая граната с ее характером.
Эли застыла на пороге.
— Как вы вообще расслабляетесь? — спросила она осторожно.
Не меняя положения, Никки ответила:
— Орем, бухаем и жалуемся на жизнь. Все сразу. Иногда по очереди. Иногда в случайном порядке.
Николь нехотя оторвалась от сигареты и кивнула:
— И танцуем на столе. Но это надо заслужить. Сегодня, кстати, потенциально подходящий день.
Эли тяжело выдохнула, прикрыла глаза ладонью:
— Давайте напьемся.
Тишина. Мгновенная. Густая.
Потом Никки взвилась, будто под ней сработала взрывчатка.
— Аминь! — и умчалась на кухню, размахивая руками, как пророк в трико.
Николь хищно прищурилась:
— Девочка… я знала, что ты рано или поздно сдашься.
— Если я не буду пить, — сказала Эли. — Я начну думать.
— О, не надо, — с пафосом вздохнула Николь. — Думать вредно. Нам, по крайней мере.
Никки вернулась, прижимая к груди бутылку текилы, как новорожденного.
— Я принесла грех! — торжественно объявила она. — И потенциальное отравление. Но алкоголь — это риск.
Поставила бутылку на стол с видом человека, который поставил ядерную боеголовку.
И ровно в этот момент бесшумно возник он.
Борис.
Козлиный командор дисциплины. Повелитель пассивной агрессии. Тихие копыта, полные презрения. Живое воплощение фразы: «люди — ошибка природы».
Он подошел к столу и уставился на бутылку так, будто она лично оскорбила его породу — и всю его материнскую линию до седьмого колена.
Ткнулся рогом. Не просто ткнулся — объявил бутылке локальную войну.
— Нет, — строго сказала Николь.
Он ткнулся еще раз. Более напористо. Как будто пытался продавить ее волю своей козлиной харизмой.
— Я сказала НЕТ.
Борис театрально отступил, развернулся всем корпусом, как обиженный маршал, и посмотрел на них с такой вселенской тоской, будто они лишили его наследства, титула и права на жизнь.