Эли уже давилась смешком.
— Дай ему лайм, — предложила Никки.
— Ни в коем случае. Он потом будет считать, что мы пытаемся его ебнуть кислотой. А потом устроит нам святую войну.
Они разлили рюмки. Прозрачные, звенящие, как маленькие стеклянные обещания, которые никто не собирался выполнять. Запах лайма, соли и текилы поднялся в воздух — резкий, будто щелчок плетью.
— За что пьем? — спросила Никки, крутя рюмку пальцами, как кость судьбы.
— За то, что выжили, — сказала Николь томно, поднимая свою. Свет от лампы отражался в ее бокале так, будто там плавало жидкое золото.
— И за то, что пока не передумали, — добавила Эли, чувствуя, как внутри дрожит что‑то теплое, почти живое.
Они синхронно подняли рюмки. Звон стекла разнесся по комнате — чистый, как хохот богов, которым на все плевать.
Выпили.
Эли резко втянула воздух, выгнулась:
— Жжет как яд!
Жар растекся по горлу, по груди, по животу. Теплая, обжигающая комета, которая тает слишком медленно.
— Это и есть яд, — философски заметила Николь, лениво водя пальцем по краю рюмки. — Разница только в том, что этот добровольный.
Никки хлопнула рюмку на стол так, что та подпрыгнула:
— Нормально! Глотка жива — значит, можно еще. Если не отпало — продолжаем испытания.
И смех понесся по комнате, как волна, накрывая их всех. Смех звонкий, искренний, пьяный, такой, какой бывает только у женщин, которые слишком рано увидели слишком много боли и теперь смеются, чтобы не сломаться.
После третьей рюмки началось шоу.
Комната будто сдвинулась — свет стал мягче, воздух гуще, а мир вокруг дрогнул, превращаясь в сцену, на которой царствовала одна женщина.
Николь стукнула бокалом по столу так громко, что даже Борис вздрогнул.
— Ладно, — протянула она, осматривая присутствующих взглядом королевы, собирающейся огласить смертельный приговор. — Раз уж мы тут все слегка ебанутые — расскажу, как мы с Борисом два года колесили по миру и устраивали такие разъебы, от которых до сих пор плачут двенадцать стран.
Борис гордо встал рядом, вытянув шею и подняв подбородок так, будто сейчас ему вручат орден «За выдающиеся заслуги перед хаосом и козлиным народом».
Никки выгнула брови, раскинулась на кресле и, грациозно размахнувшись рукой, заявила:
— Детка, пожалуйста, просвети нас. Освяти наш путь.
Николь прикурила, втянула дым, и он обвил ее, как ореол греха. Она улыбнулась медленно — выражением «давайте, детки, сейчас я покажу вам мир».
— Таиланд, — начала она. — Жара такая, что даже мои грехи потели. Воздух плотный, сладкий, пахнет жареной рыбой, потом и надеждой на быстрые деньги. Я была молодая, красивая и максимально тупая. Борис — наоборот. Умный, мохнатый, упертый. Он уже тогда был умнее всей местной полиции.
Борис гордо вскинул подбородок, будто подтверждал: «Так и есть».
— Иду я вечером по улице. Не улица — блестящая кишащая ярмарка: неон, музыка, жаровни, люди, которые улыбаются, будто пытаются тебя продать. И тут вывеска: «Ночной турнир по муай‑тай. Женщины тоже участвуют». И у меня в голове загорается мысль… — Николь драматично ткнула пальцем в потолок. — Я — женщина. Почему я, блять, не дерусь?!
Эли чуть не уронила рюмку.
— Ты что, правда? — охнула она.
— Ага, — спокойно подтвердила Николь. — Захожу. Подхожу к стойке. Записываюсь. И тут случается… он.
Она указала на Бориса.
— Этот ушастый долбоеб влетает за мной в раздевалку. Видит толпу женщин, которые могли бы убить носорога взглядом. И начинает меня тащить наружу. Зубами держит мою футболку. Я держу футболку. Мы тянем в разные стороны. Я ору. Он орет. Картина: «Тупость против козлиной ответственности».
Борис фыркнул так выразительно, что этого было достаточно, чтобы подтвердить каждое ее слово.
— В итоге выходит моя соперница, — продолжила Николь. — И, блять… это был таец. Огромный. Красивый. В блестках, с ресницами длиной с мои нервы. Он выглядел так, будто мог одновременно победить в турнире, выиграть конкурс красоты и украсть твоего мужа.
Николь приложила ладонь к сердцу.
— И говорит мне: «Уверена, малышка?» — таким голосом, что у меня аж колени стали слабее.
— И ты сказала… — начала Эли.
— «Нахуй пошел, давай сюда».
Пауза. Уважительная. Театральная.
— И он размотал меня как рулон дешевой туалетной бумаги. Я улетела после первого удара. Просто шлеп — и я уже на полу.
Эли уронила голову на стол от хохота, стуча кулаком в дерево.
Никки сползла с кресла и, согнувшись пополам, хохотала так, что казалось — у нее сейчас реально откажут легкие. Она била кулаком по полу, уткнулась лбом в ковер, пытаясь хоть как-то остановиться, но смех только усиливался, превращая ее в клубок истеричного, счастливого хаоса.