— Лежу, — продолжала Николь драматично. — Лицом вниз. Звезды вижу. Пот течет. Гордость умерла. А Борис…
Она многозначительно посмотрела на козла.
— …этот мужественный герой… бегает по рингу, орет на тайском, хотя не знает тайского, и пытается бодать рефери!
Борис поднял взгляд к потолку, будто взывал к небесам: «Подтверждаю!».
— Нас потом выгнали, — заключила Николь, взмахнув рукой, как будто отгоняла прошлое. — А тот тайский трансвестит посвятил мне победный танец. Божественный мужчина. Или женщина. Неважно. Я была влюблена. Чисто. Искренне. Ненадолго.
Борис снова подошел. Медленно, важно, будто вышел на инспекцию своего личного дурдома. Грудь вперед, хвост трубой, морда выражает чистое презрение к человеческой расе и ее слабостям.
Он ткнулся в миску с лаймами — не мягко, а с тем напором, с каким обычно предъявляют претензии соседям.
— Нет, — сказала Никки, даже не поднимая головы.
Борис поднял взгляд. Медленно. Так, будто окидывал ее глазами сверху вниз и находил недостатки быстрее, чем человек листает чек.
Даже Эли почувствовала укол стыда — как будто перед ней стоял строгий учитель, а не козел, который весит сорок килограммов и пытается украсть цитрус.
— Этот козел, — сказала Никки, вытирая слезы смеха. — Единственный мужчина, который смотрит на меня так, будто я должна ему деньги, причем давно, много и без процентов не отделаюсь.
Николь подняла бокал, слегка качнув запястьем:
— И хотя бы он не пытается тебя трахнуть.
Борис фыркнул так глубоко и выразительно, будто сказал: «Я выше подобных земных страстей. И вообще — я святее вас всех».
Они пили еще. Алкоголь мягко растекался по дому, пропитывал воздух легкой хмельной сладостью. Смех дрожал в комнате, как теплый воздух над раскаленной плитой, и казалось — если протянуть руку, можно потрогать его пальцами.
Тени от ламп плясали на стенах, скользили по бархату, по стеклу, по их лицам — делая сцену почти нереальной, как будто это не реальный мир, а кадр со странной женской пьянки, которая случается раз в столетие.
Эли почувствовала, как напряжение утекает из тела. Не резко, не рывком — а плавно, будто кто‑то медленно повернул скрытый клапан внутри груди.
Свет из окна лег ей на колени, разливаясь золотым теплом. Он гладил ее кожу, проникал под ткань, заставляя мышцы расслабиться.
И она впервые за долгое время улыбнулась так, чтобы это не болело. Улыбнулась всем лицом. Глазами. Горлом. Сердцем.
Дом слушал их — и впервые не напрягал стены, а будто прикрыл глаза. Его дыхание стало ровнее, теплее, спокойнее.
Эли поймала себя на мысли: “пусть эта ночь длится чуть дольше. Хоть немного. Хоть до утра”.
Дверь хлопнула так, будто по дому ударили кувалдой — стены дрогнули, потолок взвыл, а воздух рванулся назад, словно его вышибли из легких. Смех девчонок оборвался мгновенно, как перерезанная нить. Тишина натянулась, тонкая и злая, готовая лопнуть от малейшего дыхания.
Эли подняла голову.
Ворон стоял в проходе, сжимая темное пальто так, будто оно было последним напоминанием о нормальной жизни. Черная рубашка висела на нем клочьями — разорвана на плече, порезана у ребра, пропитана чужой кровью и дымом ночи. Рукава были закатаны небрежно, словно он делал это на бегу. Ладони — в ссадинах, полосах грязи и темных пятнах, от которых веяло чужой болью. На скуле — свежий, яркий след удара, уже наливающийся тяжелой синевой. Его взгляд был таким темным, что тени будто ползли к нему сами, собираясь вокруг, как если бы он был их центром тяжести.
Он пах порохом, холодной ночью, влажным асфальтом и яростью, которая будто жила собственным пульсом. Чистой, хищной, животной злостью — такой густой, что воздух вокруг него дрожал, словно боялся дотронуться.
Он прошел мимо девушек не останавливаясь, не бросив ни взгляда. Слишком быстро, слишком злой, слишком… живой.
Никки тихо присвистнула:
— Ну он и… ебучий шторм.
Николь подняла бокал и, не сводя глаз с его спины, ухмыльнулась:
— Малышка… иди и размотай его. За такое поведение мужчины должны страдать.
Эли почувствовала, как внутри что‑то вспыхнуло не просто горячо — огненно, хищно, будто в груди лизнул язык пламени. Запоздалая обида развернулась в ней, как расправленные крылья зверя, которого слишком долго держали на цепи. Алкоголь же подлил масла в этот внутренний пожар — сделал ее смелой, дерзкой, опасной… слишком смелой для любой трезвой версии себя.
Она встала. Ноги чуть подогнулись, но она выровнялась. Пошла.
Коридор встретил ее глухим эхом шагов. Кабинет Ворона был приоткрыт — теплый свет лился тонкой полосой.