Эли толкнула дверь.
И остановилась.
Ворон стоял спиной, без рубашки — голые плечи дышали яростью и усталостью. Не как демон похоти — как человек, который только что прорвался сквозь ночь и вернулся целым чисто из упрямства. Он срывал бинт с руки, кривясь так, будто каждый миллиметр кожи был обожжен огнем, будто каждая царапина напоминала ему о том, что он все еще жив, хоть и против своей воли.
Мышцы под кожей двигались плавно, опасно. На спине — новая царапина. На боку — след от чьего‑то кольца. Он был живой, раненый, злой — и от этого еще более настоящий.
Эли тихо втянула воздух — коротко, будто этим вдохом могла удержать себя на ногах. Алкоголь теплой волной ударил в голову, закружив мир мягкой пьяной спиралью. Но вид его, обнаженного, злого, дышащего жаром и ночной яростью, кружил сильнее, глубже — так, что у нее подогнулись колени и внутри что‑то сладко сорвалось в пустоту.
Ворон замер. Повернулся.
Глаза — стальные, узкие, прожигающие до внутренностей. Его взгляд скользнул по ней медленно, будто касанием: по растрепанным от смеха волосам, по горячим покрасневшим щекам, по губам — припухшим, влажным, слишком красным от смеха, алкоголя и ее собственной дерзости.
И он тихо, опасно выдохнул:
— Ты пьяная.
— А ты… — Эли провела взглядом по его телу медленно, горячо. — Весь в крови и все еще дерешься с миром.
Он наклонил голову вбок, медленно:
— Что ты хотела сказать?
Эли подошла ближе.
Без слов, без позы, без намерения — просто подошла. Медленно. Уверенно. На шаг. На полувздох. На то дрожащее, опасное расстояние, где его тепло уже не просто чувствовалось — а захватывало ее дыхание, обжигало кожу, будто она подошла вплотную к огню, который одинаково мог и согреть, и спалить до костей.
Ее рука поднялась сама — легла ему на грудь, словно ее тянуло туда силой притяжения. Кожа обожгла ладонь жаром, прямо под пальцами бился пульс — сильный, тяжелый, хищный, будто сердце у него стучало ей в руку, требуя: «Еще ближе».
Вторая рука скользнула ниже — к линии пояса. Пальцы легли на ткань, медленно, тепло, будто пробовали ее на вкус. Почти, почти задели застежку… едва царапнув металлический зубчик, как обещание того, что она может — если захочет — сорвать с него все.
Ворон вдохнул резко — так глубоко, будто воздух внезапно стал огнем. Его грудь вздрогнула под ее ладонью, будто под пальцами билось загнанное, разозленное сердце зверя, готового броситься, если его спровоцировать еще хоть на миллиметр.
— Эли… — предупреждение. Хриплое. Опасное.
Но она не остановилась.
Ее пальцы скользнули по его животу — медленно, горячо, по-настоящему чувственно. Ласково, но с дерзостью, которая прожигала. Провокационно, будто не просто спрашивали, а шептали кожей: «А теперь? Что ты сделаешь со мной, если я пойду дальше?»
Его глаза потемнели так резко, что привычная сталь в них будто растворилась, уступая место густой, хищной тьме — той самой, которая не смотрит, а затягивает внутрь, как бездонная ночь.
Ворон шагнул вперед.
Рывком.
Схватил ее за бедра — резко, требовательно, так, будто хотел вписать ее тело в свое, стереть пространство между ними, забрать дыхание, волю, остатки самообладания. Запах алкоголя от нее ударил в него — сладкий, горячий, дурманящий, такой, от которого у самых стойких перегорают тормоза. Его пальцы впились сильнее, словно он боялся, что она исчезнет, если он ослабит хватку хоть на секунду.
Он поднял ее на стол так уверенно, будто делал это сотню раз — и всегда мог делать еще.
Эли запрокинула голову, выдохнула — хрипло, сорвано.
Ворон наклонился к ее губам — так близко, что его дыхание скользило по ее коже, касаясь не губ, а каждого нерва, но все еще намеренно не прикасаясь.
Его голос сорвался на смешок:
— Ты дурная. Опасная. Мне это… нравится.
Он провел носом по ее скуле. Горячее дыхание обожгло кожу.
Она подняла руки — и обхватила его шею. Пальцы зарылись в волосы. Она притянула его — ближе.
И он сорвался.
Поцелуй взорвался между ними — грязный, жадный, прожигающий, такой яростный, будто он хотел вырвать из ее рта остатки ночи, злости и тех теней, что цеплялись к нему по дороге домой. Он целовал так, будто тонул в ней, будто пытался вдохнуть ее вместо воздуха. Его поцелуй был требовательным, голодным, безумным. Ее губы отвечали — горячо, пьяно, дрожаще, но смело, будто она сама бросалась в этот огонь, зная, что обожжется.
Его ладонь легла ей на талию, вторая — на бедро. Он дернул ее к себе, и ее колени разошлись под его телом. И в этот момент его пальцы скользнули выше — по внутренней стороне бедра, медленно, скользко, жарко. Он чувствовал все: ее пульс под кожей, дрожь, и то, как она уже тонула в этом, становясь мягкой, податливой… мокрой. Это свело его с ума еще сильнее — низким, животным, тянущим голодом.