Эли оторвалась от его губ, но осталась на опасно близком расстоянии, глядя ему прямо в глаза. Зрачки расширены, будто она смотрела на солнце слишком близко. Губы припухли, влажные, дрожащие от недоконченного поцелуя. Вся — пьяная, горячая, трепетная, смелая до безумия — как вспышка чистого, дикого желания.
И прошептала, одновременно ведя пальцами по выпуклости на его брюках — медленно, почти лениво, будто проверяя, насколько сильно она его сводит с ума:
— Я хочу быть сверху.
Ворон замер — не просто на полудыхании, а будто сердце споткнулось о ее слова. Его взгляд вцепился в нее, как в огонь: яркий, жгучий, безумный. Он смотрел на нее так, словно она была пламенем, которое и обжигает, и манит, и спасает, и губит — всем сразу.
Медленная, опасная улыбка поползла по губам.
— Конечно хочешь… — тихо, почти ласково.
Он провел большим пальцем по ее нижней губе.
— Малышка… если ты хочешь сверху — я сам лягу. Только не вздумай потом просить пощады.
Он наклонился — снова почти поцеловал — и в этот миг дверь распахнулась.
Глухо.
Жестко. Как выстрел.
И напряжение разлетелось в щепки.
Джей стоял в дверях — будто сам дом попытался удержать его, но он прорвал воздух, тяжелый, как предгрозовое небо. Лицо каменное, почти мраморное, а под ним дышала тревога, горячая, рваная. Грудь вздымалась резко — так дышат те, кто бежал не ногами, а инстинктом.
— Менсон приехал, — сказал он коротко, будто выстрелил.
Сзади в коридоре показалась Николь. Ее походка еще помнила рюмки, но взгляд — ни капли. Протрезвевший до боли, до стали. Инстинкт выживальщицы схлопнулся в зрачках, делая ее другой — собранной, опасной.
— Собирайся, — почти шепотом, но этот шепот был как удар ножа по столу. — У нас гость, которого можно встречать только с оружием.
Эли будто ударило током.
Пьяность исчезла сразу — как свеча, затушенная пальцами. Мир качнулся, стал холоднее. Сердце провалилось вниз, в живот, и застыло там тяжелым свинцом.
— Вы стучать разучились? — рыкнул Ворон. Но голос… не тот. Не его обычная злость. Он прозвучал сорванным, глухим, будто удар пришел прямо в грудь, глубже кожи.
Джей не отвел взгляда.
— Это не тот случай, босс.
Эти слова упали между ними — и что‑то в лице Ворона изменилось. Резко. Так, будто из него одним движением вытянули весь цвет. Он побледнел не телом — душой.
Он стоял неподвижно. Как зверь, который услышал шаги охотника у себя за спиной. Тишина вокруг стала вязкой, темной, плотной.
Эли смотрела на него, ничего не понимая. Но каждый нерв подсказывал: то, что стоит снаружи дома, страшнее любого шепота в его коридорах. Страшнее самого Ворона.
Он медленно повернулся к ней.
И впервые за все время — его серые глаза были не стальными, не острыми, не хищными.
Они были испуганными. Живыми. Человеческими.
— Николь, — тихо, как будто голос проходил сквозь боль. — Уведи ее.
Николь шагнула вперед мгновенно. Рука крепко легла на локоть Эли — уверенно, но не грубо.
— И спрячь, — добавил он. Даже не приказал. Попросил. Или умолял — так, как умеют только те, кто никогда не просил.
— Что происходит? Ворон? — выдохнула Эли. Голос сорвался, дрогнул. Она впервые видела его таким.
Он смотрел на нее так, будто в его груди разрывалось что‑то живое. Будто хотел сказать многое — все — но понимал, что каждое слово может убить.
Николь сжала ее руку.
— Пошли, девочка. Сейчас же.
Коридор будто сжал стены. Шаги отдавались в висках. Воздух стал холодным, как утренний туман — и тяжелым, как страх.
Эли успела оглянуться.
Ворон стоял посреди кабинета. Голый по пояс, весь в крови, в тени, в страхе и ярости — и смотрел ей вслед так, будто мир треснул прямо под его ногами.
Дверь закрылась.
И в тот миг внутри него что‑то хрустнуло — сухо, глухо, будто ломалась кость, которую никто не должен был трогать.
Он уже не дышал. Не моргал. Он просто стоял, сжав кулаки так сильно, что костяшки побелели. Мир сузился до одного факта: в дом вошло прошлое.
И если Менсон пришел за ней… значит, старые грехи нашли дорогу назад.
Он будет драться не за дом. Не за власть.
За нее.
Если он пришел за ней — Ворон похоронит весь этот город.
Автор приостановил выкладку новых эпизодов