После клиники он не приходил. Ни слова. Ни взгляда. Ни одного знака.
Как будто исчез. Как будто... наказал пустотой.
И это злило ее сильнее, чем если бы он закричал, ударил, трахнул. Потому что пустота — заползала в грудную клетку. Потому что эта пауза была не пощадой, а пощечиной. Она не знала, ждал ли он, что она сама придет. Или просто играл в тишину. Но это сводило с ума.
Она попыталась уснуть. Закрывала глаза. Считала вдохи. Прокручивала сцены из детства. Вспоминала мать. Вспоминала приют. Даже запах плесени и старого матраса. Но каждая мысль — возвращалась к нему.
К его голосу в клинике. К пальцам, что касались, будто запоминали форму ее боли. К словам: "Ты моя. Даже если не признаешь".
Она вздрогнула. Повернулась на бок. Обняла подушку. Зарылась лицом. Но жар не уходил. Он жил под кожей. Он будил тело раньше, чем она могла его остановить.
И потом — сон.
Короткий. Рваный. Яркий.
Он стоял в ее комнате. Тень. Без рубашки. Глаза — как пепел. Он прижимал ее к стене. Касался. Дышал в шею. Входил медленно. Глубоко. Слова — не слышались, но чувствовались внутри.
Она стонала. Проснулась — резко, как от толчка. Вся в поту. Сердце колотится. Ткань между ног влажная. Пальцы дрожат.
"Нет. Нет. Это не он. Это не я. Это не должно быть во мне."
Эли встала. Голая. Подошла к зеркалу. Посмотрела на свое отражение. Кожа — бледная. Взгляд — чужой. Губы распухшие. Зрачки расширены.
"Он уже внутри. Не телом. Сутью. Я теряю себя."
Тело дрожало, но не от страха. От понимания. Если она останется — она перестанет быть собой.
Она натянула джинсы. Топ. Накинула худи. Волосы — в пучок. Босиком — к окну. Приоткрыла. Холодный воздух ударил в лицо.
Особняк не спал. Он жил, шумел, дышал телами и стонами, как черное сердце, которое не знает тишины.
Она села на подоконник. Вдох. Еще один. Нога — наружу. Потом вторая. Она уже была наполовину снаружи. Готова. Под ногами — клумбы, узкая тропинка, за ней — тень сада, где шептались ветки и вспыхивали огоньки сигарет.
"Шаг — и я исчезну. Шаг — и я спасу себя."
И в этот миг — будто ток скользнул по спине.
Сильная рука схватила ее за волосы. Резко. Больно. Ее втащили обратно, как куклу. Спина ударилась о подоконник, пятки скользнули по полу. Она не успела вскрикнуть — только захрипела от резкого вдоха.
Он.
Он был здесь. Все это время.
Ворон.
Он вдавил ее в стену, грубо, всем телом. Дыхание — горячее, будто пламя. Лицо — рядом, опасно близко. В глазах — ярость, жгучее обладание, невыносимое напряжение.
— Ты хотела уйти?
Она молчит. Только дышит — порывисто, срывающимся горлом. В теле — паника, но не страх. Что-то другое. Пугающее. Возбуждающее.
— Думала, я не остановлю?
Он хватает за запястья. Поднимает над головой, вдавливает их в стену. Она извивается — не из-за боли, а от того, что все тело пульсирует.
— Скажи это. Что ты не моя.
Молчание. Зрачки Эли расширены. Губы дрожат. Он чувствует ее дыхание на губах. Он видит, как ее бедра напрягаются, как дрожит живот — и чувствует жар, поднимающийся от нее, плотный, тягучий, предательский. Даже сквозь джинсы — он знает. Потому что ее тело уже выбрало. Потому что она не отстранилась, не замерла. Она прикусила губу, а глаза — блестят. И это значит — поздно.
Он усмехается. Горько, хищно. Как волк, у которого сорвали ошейник.
— Ты не умеешь лгать, зайка.
Пауза. Плотная, как горячий дым между телами.
— Я трахну тебя — не как хозяин. А как предупреждение. Чтобы ты не забывала, кому принадлежишь. Чтобы твое тело помнило меня, даже если твой разум будет твердить, что нет. Я врежусь в тебя не только телом, но запахом, болью, жаром, голосом. Так, чтобы каждая твоя дрожь ночью звалась моим именем. Потому что ты моя. Целиком. Без условий. Без выхода.
Он срывает с нее худи. Под топом — нет белья. Она вздрагивает, но не сопротивляется — он вдавил ее в стену всем телом, прижал так плотно, что воздух между ними исчез. Грудь подрагивает от дыхания. Он смотрит — и глаза темнеют. Его рука скользит вниз, по животу, к поясу джинсов. Дергает. Пуговица слетает. Молния скользит вниз, как нож. Он стягивает джинсы до колен, не отрывая от нее взгляда. Под ней — те самые красные трусики. Она их надела. Тогда. Для него. И сейчас — тоже на ней.
Он медленно проводит пальцами по внутренней стороне ее бедра, скользит вверх, засовывает руку под ткань. Его пальцы находят влажность — теплую, плотную, жадную. Он замирает на секунду. Губы искривляются в тени усмешки. Его голос становится ниже, почти рычанием:
— Ты горишь для меня даже, когда хочешь сбежать. Вот почему ты не уйдешь.