Он разрывает боковины — и ткань падает, как кровь на пол.
Она хочет отвернуться — но он берет ее за подбородок.
— Смотри на меня, пока я вхожу в тебя.
И входит. Сразу. Глубоко. Без прелюдий. Без мягкости. Она выгибается, всхлипывает — от боли, которая вспыхивает внизу живота, но тут же превращается в жар, растекающийся по бедрам. Его член разрывает ее изнутри, как напоминание: она — захваченная, пойманная, использованная. Внутри — жгучее ощущение, как будто натянутую струну с силой тянут до предела. Ее тело предает — становится влажным, откликается ритму.
Слезы подступают к глазам — не от страха, от того, что она чувствует: с каждой минутой контроль ускользает. Она хочет остановиться, но бедра сами двигаются навстречу. Сердце колотится. Мышцы дрожат.
Он держит ее за горло — твердо, уверенно, будто держит ниточку, на которой висит ее воля. Не душит. Но показывает — кто ведет. Кто решает. Кто владеет.
Ее соски затвердевают от холода и возбуждения, резко проступая сквозь ткань тонкого топа, будто прося прикосновений. Он замечает это — взгляд скользит по груди, задерживается, и в глазах появляется новая вспышка желания, темного, жадного. Он проводит костяшками пальцев по ткани, ощущая, как она содрогается под этим почти невинным жестом, и в этот миг она ощущает себя полностью обнаженной — не телом, а уязвимостью. Внутри все сжимается, раскрывается, горит. И все, что она может — это дышать, срываться на всхлип, и ненавидеть себя за то, как сладко болит эта жесткость.
Он двигается резко, сдержанно, будто вся ярость копилась в нем часами. Каждый толчок — будто печать, будто гвоздь в ее волю. Она дергается, ногтями царапает стену, но не отстраняется — он прижал ее к подоконнику всем телом, крепко, без шанса вырваться. Его грудь давит ей в спину, бедра прижаты к ее ягодицам, живот к ее пояснице. Он полностью заполняет пространство вокруг, выжигая ее воздухом, кожей, весом.
Она чувствует его повсюду: на себе, в себе, над собой. Его запах, его кожа, его сила. Он срывает с нее топ — ткань рвется с хрустом, как остатки сопротивления. Руки в волосах — натягивают голову назад. Он входит снова. Глубже. Жестче. И каждое движение — как метка, как приговор.
Она выгибается, но не убегает. Потому что не может. Потому что он держит. Потому что что-то в ней — хочет быть удержанной именно так.
— Ты чувствуешь? — шепчет он ей в ухо, тяжело дыша. — Это твое наказание. И твоя награда.
Эли стонет. Не сдержанно, не намеренно — глухо, срываясь с глубины, будто каждый звук выталкивается толчками. Всхлипы превращаются в сдавленные выдохи, наполненные жаром и отчаянием. Она прикусывает губу, до крови, чтобы не закричать, но боль только подстегивает разряд внутри. Ее грудь трется о холодную стену, кожа горит от соприкосновения, соски пульсируют в воздухе, уже оголенные — ткань больше не защищает. Их твердость — почти боль, почти просьба. Холод стены сталкивается с жаром возбуждения, и в этом контрасте ее тело содрогается еще сильнее. Бедра подаются навстречу, с отчаянной жадностью, как будто в этих движениях — мольба. Мольба продолжать. Мольба прекратить. Тело пылает, сжимается, вибрирует.
Горло срывается — вырывается стон. Громкий. Грязный. Она содрогается от звука, как будто он разрывает ее изнутри не меньше, чем движения Ворона. Стыд поднимается, как рвота, но тело двигается само. Он — внутри, в каждом сокращении, в каждой мурашке, в каждом спазме боли, в каждом рывке ее бедер навстречу ему. Она хочет, чтобы это прекратилось, но не толкает. Не вырывается. Не кричит. Она дрожит — и впитывает его. Как будто с каждым толчком становится меньше. Или наоборот — заполняется им до краев.
Внутри нее все бьется в хаосе — ненависть и влечение, стыд и трепет. Ее сознание кричит: «Ненавижу», но тело тянется. Ее пальцы впиваются в подоконник, губы дрожат от подавленного крика. Она хочет остановиться — но уже поздно. Она хочет сказать «нет» — но язык парализован.
Он делает больно — и она вздрагивает, но не отстраняется. Ее грудь подается вперед, как будто просит еще. Тело рвется между «уйти» и «остаться». Каждое движение внутри — как крик наизнанку: «Ты жрешь меня заживо». И в то же время — словно признание: «Я тебя пускаю».
Он чувствует, как ее мышцы сжимаются, как ее тело, подрагивая, взрывается в оргазме. Она кончает на нем — дрожащая, горячая, с резким криком, в котором больше стыда, чем удовольствия. Ее ногти оставляют следы на стене, ноги подкосились, но он держит ее, не давая упасть. Он чувствует, как ее влагалище судорожно сжимается вокруг него, как будто выталкивает — и в то же время тянет глубже.