— Значит, у нас завелся предатель.
Когда дверь за Джеем захлопнулась, Райдер беззвучно выдохнул сквозь зубы и вернулся на свое место. Он закурил с той сосредоточенной медлительностью, с какой охотник затачивает нож перед новой охотой. Рука привычно потянулась к бутылке — янтарный виски скользнул в стакан с густым звуком, будто кровь в вену.
Взгляд метнулся к мониторам. Камеры показывали привычную картинку: коридоры, лестницы, холл. Но его глаза зацепились за одно изображение — Эли. Она возвращалась в комнату, обняв себя руками, как будто только этим могла удержать тело от распада. Волосы закрывали половину лица, шаги были неровными.
Райдер смотрел секунду, две... а потом откинулся назад. Сейчас было не до нее. Пока.
Блейк откинулся на спинку кресла, медленно выпуская струйку дыма в потолок. Дым поднимался, как молитва дьяволу, и растворялся в тусклом свете ламп. Значит, Менсон решил вылезти из своей гнилой норы. Слишком долго этот сукин сын высиживал свою паутину, натягивая нити и ожидая, когда кто-то дрогнет первым. Не дождался.
Райдер слышал, что Менсон недавно возглавил отдел по контролю за организованной преступностью — ирония, достойная черной комедии. Теперь у него был официальный мандат на охоту, но это лишь сделало его методы еще более беспощадными. Закон стал щитом, за которым он прятал все ту же гниль. И этот щит только развязал ему руки.
Ворон стряхнул пепел, сделал глоток виски, на миг прикрывая глаза, будто ловил вкус боли, которая когда-то изменила его. Если бы не Менсон — тот падальщик в полицейской форме — он бы, возможно, так и сгнил на дне, никому не нужный, забытый, как пепел в этой пепельнице.
После побега из клиники Райдер был пустым местом — восемнадцатилетний сожженный изнутри мальчишка, никому не нужный, прожженный болью, злостью и тишиной. Его жизнь не стоила и сломанного лезвия, и он бы, возможно, растворился где-то в переулках, если бы не Конрад Менсон. Коррумпированный ублюдок в полицейской форме, чьи методы не просто переступали черту — они вытаптывали ее сапогами. Менсон не предлагал спасения — он давал Райдеру выбор: быть ничем или стать его тенью.
И Блейк начал на него работать. Был его призраком — появлялся там, где должен был остаться только труп. Таскал тела, поджигал улицы, стирал чужие следы, оставляя только свои. Убивал по приказу — быстро, хладнокровно, точно. Без имени, без следа. Только один раз не смог. Четырнадцать лет назад…
Он быстро заслужил уважение Менсона. Стал для него чем-то средним между оружием и учеником. Менсон не жалел ни патронов, ни наставлений. Он выдал первую крышу — бордель в трущобах, где все начиналось с дешевого шампанского и кровавых кулаков. Потом — точка с наркотой. Райдер поднимался быстро. Но с каждым шагом вверх все громче звучал внутренний голос: «ты не пес на цепи, ты охотник».
Когда Блейк решил, что хочет быть не под властью — а самой властью, — он просто ушел. Без крови. Без сцен. Без угроз. Их пути разошлись… удивительно тихо. Слишком тихо, чтобы поверить, что это конец.
Менсон долго сидел в тени, как паук в сердце заброшенного дома. Тихий, терпеливый, до времени невидимый. Пока однажды не увидел, что Ворон вытягивает из-под его ног старые гвозди — бордели, улицы, людей. То, что когда-то было его. Менсон чувствовал, как старый порядок ускользает сквозь пальцы, а Ворон — шепчет на ухо всему городу, что теперь он — закон в этих улицах.
Ресторан назывался "Ordo" — строгое, почти монашеское название для места, где решались самые грязные вопросы. Сталь и бархат, черный мрамор и теплый свет — все в этом месте было как сам Ворон: хищное, элегантное, безупречно выстроенное. Здесь не обедали. Здесь ели. Здесь не переговаривались — здесь договаривались.
Один из столов у окна был отгорожен парой декоративных панелей. Пит сидел за ним, сгорбившись, будто хотел стать меньше, незаметнее, слиться со стулом. По бокам стояли Джей и еще двое парней из ближнего круга. Никто не разговаривал. Воздух был натянутым, как струна перед ударом.
Райдер вошел молча. В темно-сером костюме, с грацией охотника на своей территории. Снял пиджак, аккуратно повесил его на вешалку у входа и направился к столику. Его шаги не гремели — но каждый удар ботинка звучал в голове Пита, как отсчет перед приговором.
Он сел напротив. Спокойно. С пугающей размеренностью, как будто это был просто деловой обед. Его лицо — без эмоций, будто вырезано из мрамора. А взгляд... взгляд был серым и мертвым, как зимнее небо перед бурей. В нем не было ни гнева, ни презрения — только абсолютная пустота. И именно это пугало сильнее любых угроз: ведь пугает не тот, кто орет — а тот, кто молчит и думает, где тебя закопать.