— Принеси мясо. А то негоже говорить на пустой желудок, — бросил он официанту, даже не глянув в его сторону.
Тот молча кивнул и почти побежал прочь.
— Ворон, я… — начал Пит, голос сорвался, как у мальчишки.
Райдер не ответил. Лишь слегка поднял руку. Жест был безмолвным, точным, как выстрел — и Пит замолк, сглотнул.
— Поешь сначала, — спокойно сказал Ворон и достал сигарету из портсигара. Щелчок зажигалки, и вскоре тонкая струйка дыма поползла в лицо Пита, обволакивая его, как удав — жертву.
Через пару минут принесли мясо — прожаренное, сочное, алое, словно только что сорванный кусок плоти. Запах наполнил воздух металлическими нотами, как перед бурей. Пит сглотнул, будто пытаясь утопить страх, и с дрожащими пальцами вонзил вилку в мясо. Каждый жевательный рефлекс давался с усилием, как будто язык отказывался работать, зная, что слова после — будут смертельными. Он начал говорить — голос дрожал, ломался, будто вырывался сквозь стиснутую удавкой глотку:
— Он… Менсон… налетел неожиданно… у него были люди… они вырезали всех… я не мог… я...
— Не находишь странным, — Райдер стряхнул пепел, не глядя, — что Менсон убил всех… кроме тебя?
Пауза. Во взгляде Ворона — серый металл, сверкающий, как лезвие ножа в тусклом свете. Холодный, безжалостный, наполненный тишиной, в которой замирает дыхание. Это был не просто взгляд — это было предупреждение. Последнее.
Пит начал мямлить, кашляя крошками мяса:
— Я… я не знал… он угрожал… он сказал, что если не передам…
Звук — хлесткий, как выстрел. Вилка вонзилась в ладонь Пита с такой силой, что дерево стола жалобно хрустнуло. Металл пронзил плоть, словно пробил насквозь ложь. Кровь брызнула в стороны, и воздух наполнился медным запахом, как перед бурей.
— Ненавижу, когда жуют и обманывают, — почти ласково сказал Райдер, глядя, как кровь впитывается в белую скатерть.
— Джей, займись им, — бросил он, вставая.
Пит вскрикнул — пронзительно, отчаянно, как раненый зверь. Его тело дернулось, он вцепился в окровавленную ладонь, будто мог удержать боль пальцами, заглушить ужас криком. Глаза метались по лицам, грудь судорожно вздымалась. Паника рванулась изнутри, как пламя сквозь трещину.
— Ворон, прошу, он сказал, он бы убил меня, если бы я не…
Райдер обошел стол, шаг за шагом приближаясь с той хищной грацией, от которой леденеет кожа. Его движения были настолько бесшумными, что казались тенями, а не телом. Он остановился за спиной Пита, словно хищник, накрывающий добычу. Тот сжался в кресле, как тряпичная кукла, ожидая удара.
И тогда Блейк опустил руки ему на плечи — медленно, почти заботливо, с тем пугающим оттенком нежности, которая не сулит ничего, кроме боли. Как будто утешал перед казнью.
— Ути-божечки… ты обмочил штанишки перед страшным дядей полицейским? — прошептал он с наигранной жалостью. — Ой-ой-ой… бедняжка. Надо пожалеть тебя, да?
Он наклонился ближе, медленно, как будто смаковал предвкушение. Из внутреннего кармана выскользнул нож — узкий, блестящий, как змея под лунным светом. Он поднес его к горлу, и сталь коснулась кожи — ледяная, словно сама смерть приложила палец. В этом прикосновении не было спешки. Лишь безмолвное обещание конца.
— Но я не твоя гребаная мамаша, чтобы жалеть тебя.
И перерезал горло — медленно, с холодной точностью хирурга. Кровь рванулась наружу мощной струей, обдавая стол, пол и ботинки Блейка. Пит захрипел, его тело судорожно дернулось, пытаясь удержать жизнь, что ускользала через багровый разрез. Горло булькало, как сломанный кран, хлеща багровым, пока глаза не закатились, а пальцы не сжались в последнем конвульсивном спазме.
Райдер спокойно выпрямился, словно только что распаковал конверт. Достал салфетку, стер с рук алую слизь и бросил ее на окровавленный стол.
— Уберите.
Джей кивнул. Все было, как всегда. Без паники. Без лишних слов. Лишь стол, мясо — и смерть, пахнущая кровью и дымом. Скатерть в алых пятнах, как алтарь, ставший местом жертвоприношения. В "Ordo" не вызывали полицию. Здесь выносили тела так же тихо, как подавали вино.
Как только солнце скрылось за горизонтом, на особняк опустилась та самая тень — тяжелая, липкая, пахнущая грехом. Грязь, похоть и секс — три кита, на которых держалась эта империя. Музыка гудела в стенах, словно сердце, бьющееся в ритме разврата.