Райдер зашел через черный вход, не желая тревожить своим появлением тех, кто платил, чтобы забыться. Он сбросил перчатки, прошел по коридору, как тень — в темном костюме, пахнущий виски, кровью и сигаретами.
Эли стояла на лестнице. Затаилась в тени, как испуганный зверек — или как зритель, смотрящий спектакль, билет на который ей не по карману. Внизу бурлила вакханалия: тела сплетались в танце, стоны вплетались в музыку, похоть текла по полу, как пролитое вино. В этом было что-то животное, безумное — и пугающе красивое в своей развращенной откровенности. Все это было мерзко. И в то же время — завораживающе, до дрожи мерзко. Как запретный плод, от которого невозможно оторвать взгляд, даже если он пахнет кровью и грехом.
Он заметил ее сразу.
— Решила посмотреть, как тут все работает, малышка? — прозвучал голос Ворона, тягучий, с усмешкой, от которой по спине пробежал холод.
Эли вздрогнула. В голове всплыли сцены прошлой ночи: его горячее дыхание, пальцы, впивающиеся в ее волосы, животные удары бедер, звук, с которым он срывался в хрип. Он рвался внутрь нее так яростно, так безумно, будто хотел не просто трахнуть — выдрать с корнем все, что делало ее собой. Душу, стыд, имя. Все.
Она резко развернулась. Взгляд — острый, как лезвие, злой, как крик на изломе. Он метнулся в Ворона, будто выстрел, полный боли, стыда и вызова.
— А ты всегда так — душу выдираешь, а потом делаешь вид, что ничего не было? — выпалила она. Сама не веря, что это сказала.
Он остановился в нескольких шагах. Серые глаза сверкнули, как лезвия ножей, в которых отражалась и ее боль, и ее вызов. На губах появилась тень усмешки — не смех, не издевка, а нечто гораздо опаснее. Это был голод. Хищный, терпеливый, выжидающий.
— А ты, оказывается, помнишь, каково это — когда душу выдирают, — прошептал он. — Значит, я зацепил что-то настоящее.
Он смотрел, как она пытается быть дерзкой, будто натягивает на себя броню из слов, но внутри дрожит, как оголенный нерв. Эта смесь страха и ярости, боли и вызова — она сводила его с ума. Она была живая. Настоящая. И именно это заводило его до безумия.
Эли вдруг заметила: на манжете его серого костюма — темное пятно. Кровь. Свежая.
Она сложила руки на груди, будто выстроила между собой и ним последнюю, дрожащую стену. Будто пыталась спрятаться от взгляда, который раздевал ее с медленной жестокостью, трахал молча, как клеймо прожигая по коже каждую ноту страха. Он смаковал ее дрожащие вдохи, вглядывался так, будто собирался выучить ее тело по изгибам, по тремору. Но голос не подвел:
— Что, решил себе кишки вспороть? Или чью-то чужую боль так удобно примеряешь, как новый пиджак?
Райдер подошел вплотную. Слишком близко. Его взгляд скользнул по ее телу, как нож по обнаженной коже — медленно, с расчетом, с хищной тягой. Казалось, он раздевал ее не глазами, а самим вниманием. Он не тронул — и от этого было еще страшнее. Потому что в этой неподвижности было больше насилия, чем в любом прикосновении. Горячее дыхание обжигало кожу, как предчувствие ожога.
— Не кишки, малышка, — прошептал он ей в ухо, низко, почти интимно. — А гниль. Иногда, чтобы выжить, надо выпустить ее… с чужой глотки.
Он выпрямился, провел пальцем по ее ключице, будто ставя свою метку.
— А теперь иди. Прежде чем я покажу, как больно бывает от тех, кто помнит вкус твоих стонов.
Он ушел первым. А Эли осталась стоять на лестнице, пытаясь унять дрожь в ногах… и пульс между бедер.
Глава 4
Эли вцепляется в свои волосы, будто пытаясь вытряхнуть оттуда Ворона. Но не получается. Он уже слишком глубоко. Как бы она ни старалась отрицать — он засел в ней, как яд, просачивающийся в кровь.
Эли опускает руки, будто сдается. Делает глубокий вдох, словно пытаясь вытолкнуть его из себя этим воздухом. Взгляд падает на подол платья — слишком короткого, слишком уязвимого. Того самого, которое она не захотела надевать из-за своего бунта. Он даже не заметил. Или заметил — и молча насладился этим? Насладился ее маленьким поражением, тем, как она сдалась, даже не заметив.
— Чертов ублюдок, вылезай из моей головы! — шипит она в пустоту, будто он действительно стоит перед ней.
— Поздно, мышка. Он там уже устроился поудобнее, — звучит голос от двери. Никки.
Она опирается на косяк, будто наблюдала за Эли уже давно. В обычной одежде, сигарета в пальцах, подмышкой — бутылка виски. В ее взгляде — сочувствие, но не жалость. Скорее — знание.
— А ты не должна… работать? — медленно выдавливает Эли, когда узнает ее силуэт.
— Должна. Но вчера клиент попался… слишком амбициозный. Так что считай — заслуженный отпуск, — усмехается Никки и делает затяжку.