— У вас тут и отпуск есть? — Эли поднимает бровь, сама не веря, что пошутила.
— Конечно. Еще и больничный. Все по-честному. У нас почти профсоюз, — Никки хмыкает. — Пойдем, мышка. Выпьем. А то я скоро начну говорить сама с собой, как старая, одинокая алкоголичка.
Комната Эли. Виски плеснулось в стаканы. Никки плюхается на кровать, как будто она тут своя. Эли садится рядом, стакан в руке дрожит.
— С почином тебя, — говорит Никки, поднимая свой. — Теперь ты одна из нас.
Эли пьет. Обжигающе. Горло сжимается, в животе вспыхивает огонь. Она закуривает — предложенная сигарета словно обряд посвящения.
— Ты всегда была здесь? — спрашивает она после долгой паузы.
— Я? — Никки усмехается. — Мышка, пристегивайся. Сейчас будет экскурсия по моему личному аду. Жила-была я. Не богато, но и не дно. Просто… я всегда знала, что не буду «как все». С Вороном я с того момента, как он только открыл свой первый бордель. Шесть лет. Может семь. Тогда он еще сам двери открывал и сам же вышибал тех, кто не платил.
— А зачем ты пришла… ну… сюда? — Эли делает еще один глоток. Никки улыбается — без стыда, почти с вызовом.
— Потому что мне нравится трахаться. Особенно, когда за это платят хорошие деньги. Без слез, без жалоб, без драмы. Мне просто нравится.
Молчание. В воздухе повисла искренность, такая резкая, что Эли не знала, что ответить.
— Ты думала, все здесь такие потому что жизнь избила? — Никки стряхивает пепел. — Может, десять процентов — да. Остальные выбрали это. Осознанно. Потому что это тоже сила. Ты — на сцене. Они платят. Ты правишь балом. Просто у каждого свой способ выжить в этом мире.
Эли смотрит в бокал. Ее внутренний мир трещит. А Никки — просто смеется. Как будто правда не боль, а свобода. И, может быть, в этом что-то есть.
— А он… трахает девочек? — вдруг спрашивает Эли, не поднимая взгляда.
Никки прыскает со смеху, будто услышала старый анекдот:
— Ворон? Трахает девочек? Ох, мышка. Он не трахает свой товар. Никогда. Даже если девчонки на нем сидеть готовы, как на троне.
Она делает глоток, закатывая глаза:
— Я, кстати, когда-то пыталась. В самом начале. Думала, что если трахну босса — буду особенной. Он просто посмотрел на меня, как на дурочку, и сказал: "У меня нет привычки ебать то, что приносит мне деньги". Все. Конец романтики.
Никки фыркает:
— С тех пор я и не лезу. А вот Лора… — она многозначительно прищуривается. — Лора, похоже, до сих пор не может смириться, что он ее не выбрал.
Никки подается чуть вперед, будто собирается поведать тайну:
— Она же тоже когда-то была особенной. Типа как ты сейчас. Ворон сам выбрал ее, дал комнату рядом со своей, водил за собой, как ручную кошечку. А потом — наскучила. И все. Он даже не прогнал — просто перестал замечать. А она… с тех пор только и делает, что пытается вернуть то, чего больше нет.
Она глотает остатки виски и щелкает языком:
— И теперь, когда ты на ее месте — поверь, мышка, она мечтает вцепиться тебе в глотку. Потому что зависть — она всегда родом из любви. Особенно из той, что не пережила равнодушие.
Эли невольно сжимает стакан в руках. По спине ползет холодок. Как будто в комнате внезапно стало темнее. Мысль о Лоре — выброшенной, забытой, перечеркнутой — проникает в кости, оставляя неприятный осадок. Она чувствует, как внутри все замирает: предчувствие, что эта история еще не закончена. Что Лора не отпустит. Что дом этот дышит не только похотью — но и завистью, и болью. И что она — теперь в эпицентре.
Райдер вернулся в кабинет.
Тишина — вязкая, затянутая, как дым после выстрела. Скрип кожи под его пальцами, когда он опускается в кресло, звучит громче мыслей. Он не просто сел — он вгрызся в пространство, как зверь, вернувшийся в логово. Напряжение — как паутина из жил, натянутая между потолком и полом, между ним и миром.
Щелчок пульта. Монитор вспыхивает, как око, подглядывающее за жизнью без него.
Комната. Камера выхватывает кадр, как затвор: тусклый свет лампы рассыпается по стенам, будто раскаянье. На кровати — две фигуры. Никки. И Эли. Та, что стала его наваждением. Его трещиной в разуме. Его проклятием, что пахнет кожей и страхом. Та, что еще недавно срывала голос под его телом, а теперь болтает, пьет, смеется. Как будто он — сон, который больше не жжет. Как будто его пальцы не оставляли синяков. Как будто она вырвалась. От него. Из него.
Он хочет отвернуться — но не может. Потому что в этот миг — Эли смеется. И это не просто смех. Это освобождение. Тот, который не просит разрешения. Не дергается под его взглядом. Не нуждается в нем. Улыбка — настоящая, как рассвет после долгой темноты. Светлая. Живая. Без него.
Как плевок. Как вызов. Как нож — в то место, где у него должно быть сердце.