Щелчок в голове. Не просто раздражение — психическая вспышка, как если бы в висках развернули кнут из лезвий. Как будто кто-то раскаленным ножом разрезал внутренности на полосы — по одной, медленно, с наслаждением. Грудная клетка сжалась, словно сердце попыталось вырваться наружу, выжечь из нее этот смех. Этот звук, который не ему принадлежал.
— Ты смеешься, как будто все в порядке. Как будто я не трогаю твою реальность своими руками. Как будто мои пальцы не оставили следов. Как будто мое имя не выцарапано на твоих стонах.
Он подается вперед, как будто хочет прошептать в сам экран:
— Ты забыла, как дрожала подо мной? Как изгибалась, как звала — даже если язык не слушался? Уже ищешь, кто тебя спасет? Кто скроет от меня твое дыхание?
Он сжимает кулак, и суставы трещат:
— Тогда я напомню. Медленно. До дрожи. До стона. До крика.
Он не может терпеть это. Это — как кислород в легких чужака. Как музыка, которую он не писал. Как свет, который не он включил.
Она дышит. Свободно. Без него. Как будто его не было в ней, под ней, внутри нее. Как будто ее стоны не были его победой.
Это не просто ревность. Это — ярость бога, которого забыли. Он должен быть ее кислородом. Ее дрожью. Ее рвущимся на крик именем во тьме.
Если она улыбается — значит, он потерял хватку. Если она смеется — значит, его тьма уже не греет.
И это — невыносимо.
Контроль. Возбуждение. Власть. Все сливается в одно жгучее, липкое, животное желание. Он чувствует, как в венах закипает не кровь — ртуть. Горячая, ядовитая, смертельно точная.
— Я заставлю тебя помнить, кто ты в этом доме, — его голос — почти шепот, почти крик. Как удар плетью в тишине. — Не девочка с бокалом. Не та, кто смеется. А та, кто стонет подо мной. Кто трясется от одного моего взгляда. Моя. До костей. До зрачков. До боли.
Он встает. Медленно. С хищной грацией, как тигр, почувствовавший запах крови. Рука не просто поправляет ворот рубашки — она подчеркивает власть, собирает ярость в кулак, как будто весь мир сейчас сосредоточен в этом движении. Холод в глазах испаряется, сменяясь жаром, который не греет — жжет. Жжет изнутри, выжигая остатки сдержанности.
Подходит к двери. Кажется, даже воздух замирает, будто сам дом чует приближение бури. Он не стучит — зачем? У монстров не бывает манер.
Он просто открывает.
Медленно. С нарастающим наслаждением, как будто каждое движение — это разрыв между мирами. Между властью и свободой. Между тем, кто контролирует, и той, кто пытается забыть.
Эли вздрагивает, будто ток прошелся по позвоночнику. Плечи подскакивают вверх, как у зверька, загнанного в угол. Она отскакивает с кровати, будто та стала горячей. Волосы растрепаны, дыхание сбито, в руках — пустой бокал, дрожащий в пальцах. Паника в глазах — не вспышка, а целое буреобразное море. Но она тянет на себя маску — упрямую, колючую. Как будто верит, что сможет ей прикрыть страх.
Никки резко встает, как будто в комнате щелкнул предохранитель. Ее движения — резкие, выверенные, но внутри — та же дрожь, что и в стенах. Напряжение — не просто струна, а металлический трос, натянутый до предела, готовый в любой момент сорваться и прорезать воздух криком.
Райдер кидает на нее взгляд — и этого хватает.
— Ну, я пойду… вдруг кому-то надо остаться наедине со своими демонами, — говорит Никки и исчезает, закрывая за собой дверь. Легко. Как будто все так и было задумано.
Он остается с Эли.
Молчит. Но молчание это — не пустота. Это выстрел без звука, это давление, от которого лопаются вены под кожей. Его взгляд — не взгляд, а удар. Хищный, прожигающий, тяжелый, как кованая цепь, брошенная ей на грудь.
Смотрит. Так, будто читает ее насквозь. Как палач, знающий: приговор уже вынесен, и все, что осталось — насладиться тем, как жертва медленно осознает неизбежное.
Подходит ближе. Медленно. Плотно. Как ночь, что нависает над городом перед бурей. Как хищник, что не спешит — потому что знает: добыча не уйдет. Его шаги — не звук, а давление. С каждым приближением — как будто стены сужаются, воздух густеет, а ее дыхание дробится на осколки. Он приближается, как тень, но не отбрасывает холод — он несет жар. Опасный, разъедающий, сладкий.
— Боишься?
Эли напрягается, но не отступает.
— Нет.
— Врешь, — его голос обволакивает, как дым. — Тело дрожит, как у той, кто уже знает, как я ломаю.
Пальцы скользят к ее талии. Он тянет ткань с особым наслаждением, как будто сдирает не платье — а защиту, иллюзию, ложь. Платье — трещит под рукой, как хрупкая граница. Один рывок — и ткань разлетается. Лифчик — сдвинут, открывая кожу, которую он помнит до миллиметра.