— Ты так стонала подо мной, — шепчет он, прижимаясь к уху. — Помнишь, малышка? Как выгибалась, как задыхалась, когда я вошел? Как кончила, вцепившись в подоконник, потому что я был сзади. Потому что ты не могла больше терпеть. Потому что дрожала, пока я держал тебя за талию, пока ты умирала и рождалась заново подо мной.
Он облизывает губы, будто вспоминая вкус:
— А потом… как же ты плакала. Божественно. Прекрасно. Как будто я оторвал от тебя все живое — и ты впервые почувствовала себя настоящей. Слезы текли по твоим щекам, как будто ты молилась. А я слушал — и думал: вот она. Моя маленькая трагедия. Моя девочка-ошибка. Мой личный хаос. Такой сломанной ты была совершенной. Знаешь, зайка... в этот момент ты мне напомнила: даже богам нужна драма.
Она делает шаг назад, дрожит, но не молчит.
Фраза сорвалась с ее губ — хлесткая, как пощечина. Язвительная. В ней — вызов, отчаяние, злость, приправленные дрожью.
— Да пошел ты, Ворон, — бросает она, а в зеленых глазах — вспышка, способная вспороть тьму. — Думаешь, я снова разложусь под тобой, как девочка в сказке? Сначала сломаешь, потом спасешь? Да пошел ты. Дважды.
Он не ответил сразу. Только склонил голову, будто изучая хрупкую грань между безумием и возбуждением. И когда усмехнулся — это была не улыбка. Это был взлом. Хищный, психованный, как у монстра, которому дали повод сорваться с цепи.
Она не знала, что ее слова стали ключом. Она не осознала, но только что распахнула клетку — и впустила внутрь себя безумие.
Он усмехается. Медленно, опасно. Губы растягиваются в той самой улыбке, что видят только перед катастрофой.
— О, малышка... ты только что сделала все хуже.
Он хватает ее за запястье — резко, жестко, как будто ломает не только движение, но и волю. Рывком притягивает к себе, впечатывая ее тело в свое — грудь к груди, дыхание к дыханию. Его пальцы впиваются в кожу, как клеймо.
— Думаешь, можешь бросаться словами, не расплачиваясь за них? — шепчет он сквозь зубы.
Он не раздевает — он вскрывает. Как хирург. Как бог. Как палач, любующийся тем, что принадлежит ему. Ее кожа — его. И она это знает.
Губы впиваются в шею — жадно, жестко, как будто он хотел бы оставить не просто след, а выжечь на коже свое имя. Хриплый вдох срывается у нее над ухом. Засос — не про страсть, про клеймо. Укус — до боли, до мурашек. Метка — не прихоть. Принадлежность.
Он прижимает ее к стене — резко, с хрустом в воздухе, будто сам бетон поддался его ярости. Одна рука — жестко удерживает запястья над ее головой, вторая — скользит вниз, под трусики, но не нежно, а властно. Его касание — не исследует, а проверяет границы. Терпения. Подчинения.
Она дергается, как пойманная искра, сдерживает стон, но он чувствует, как под пальцами пульсирует жар. Как будто в ней под кожей разгорается пожар, который она не в силах остановить.
Он чувствует: она горит. Вся. Как факел, который он сам поджег. Под пальцами — пульс жара, липкий, живой. Она пытается сдержаться, но все внутри уже плавится. Мышцы дрожат, бедра предательски подаются вперед, будто тело само признает: оно принадлежит ему. Она горит — от ярости, от стыда, от желания, которое не может контролировать.
— Опять? — шепчет он в ухо. — Опять ты стонешь, зная, что это неправильно?
Он трет ее клитор кончиками пальцев — кругами, сдавленно, точно. Медленно наращивая темп, он чувствует, как она вздрагивает. Знает, как ее сломать. Где дрожит. Где пульсирует. Где сгорает.
А потом — один палец скользит внутрь. Неторопливо. С натиском, будто проверяя, как глубоко его имя записано в ее теле. Второй — почти сразу за ним. Она задыхается, но он не дает ей пространства. Движения четкие, размеренные. Он трахает ее пальцами так, будто пишет на ее стенках свое послание.
И только потом, когда ее дыхание уже срывается, он вынимает один палец. Медленно. Засовывает его в рот. Засасывает, глядя прямо в глаза.
— Вкусно, — говорит с хриплым удовлетворением. — Моя.
Он прижимается к ней всем телом. Не просто касается — давит, впечатывает, впаивает себя в нее. Она ощущает — его член встал. Твердый. Готовый. Он пульсирует, прижимаясь к ее животу, как обещание, как угроза, как наказание, которого она ждет и боится.
Но он не входит.
Он играет. Как садист, как бог, как демон, что дает вкусить рай — и отбирает его на грани крика.
— Хочешь? — шепчет. — Скажи это. Скажи: пожалуйста, Ворон.
Она молчит. Зубы сжаты так сильно, будто пытается удержать крик внутри. Зрачки — огромные, как бездна, сердце колотится не в груди — в горле, как загнанный звереныш, не знающий, куда бежать. Глаза полны ужаса и желания одновременно, и она ненавидит себя за это. Но не двигается. Не просит. Не отступает. Только дрожит — как пламя свечи на сквозняке перед тем, как погаснуть.