Он срывает с нее трусики — резко, с надрывом, как будто рвет с нее не ткань, а последние остатки ее сопротивления. Пальцы скользят по бедру, оставляя царапину — неслучайную, как клеймо. Она вздрагивает, но не от боли, а от того, что внутри что-то срывается, уходит в штопор.
Он наклоняется, и его губы впиваются в грудь — не ласково, а жадно, сдержанно, как будто держит себя на грани. Засос — темный, болезненный. Знак. Поцелуй на животе — влажный, почти нарочно унизительный, ниже пупка, в то место, где начинается дрожь. Сильная хватка за волосы — и рывок головы вверх. Как будто он хотел увидеть ее лицо. Или напомнить, что даже в этом положении она должна смотреть на него.
Он разводит ее бедра — резко, уверенно, как будто раздвигает створки алтаря, к которому у него единственного есть ключ. Она упирается спиной в стену, ноги непроизвольно разъезжаются — он сам задает ритм и границы. Дыхание Эли срывается, в глазах — ужас и трепет, но тело подчиняется, будто предано заранее.
Он расстегивает ширинку — нарочно медленно, будто мучает не только ее, но и себя, смакуя момент. Достает член — горячий, напряженный, готовый. Подводит к ее входу, прижимается — и трется. Не входит. Просто давит. Сильнее. Снова отступает. Снова — толчок, едва не проникая. Снова — пустота.
Она почти вскрикивает от этого садизма. А он только улыбается. Как зверь, который любит смотреть, как жертва теряет рассудок от предвкушения.
Трется. Дразнит. Толчок — почти настоящий, но снова — отступает. Снова прижимается. И снова — ничего. Взорванная на грани, Эли выгибается, и именно в этот момент он — отстраняется.
Ни слова. Ни взгляда. Только звук застегивающейся молнии, хруст ткани и тишина.
Он уходит.
Просто. Словно ничего не случилось.
Поворачивается. Застегивает рубашку, как будто не только тело, но и ее эмоции можно спрятать под ткань. Движения размеренные, почти грациозные — как у человека, не способного на жестокость. Как у хищника, только что напившегося крови.
Выходит. Не оборачиваясь. Не бросая взгляд. Не оставляя ни слова, ни прощания, ни объяснения.
Закрывает дверь — тихо. Почти ласково. Как будто не разрушил. Как будто не вторгся. Как будто был всего лишь ветром — случайным, холодным, прошедшим сквозь нее и исчезнувшим.
Эли остается.
С разорванным платьем. С кожей между ног — влажной, горячей, предательски пульсирующей. С телом, которое кричит, дрожит, мечется, не в силах остыть.
С ненавистью. К себе. К нему. К миру, в котором она позволила себе чувствовать это.
Она опускается на пол, как будто ноги отказались держать вес позора. Пальцы впиваются в бедра, ногти оставляют следы. Хочется вырвать из себя эту слабость. Это желание. Этот пульс между ног, напоминающий: ты хотела. Ты молчала. Ты дрожала.
И хуже всего — ей снова понравилось.
Слишком сильно. До боли. До стыда. До той тошноты, которую не смыть ни одним душем.
Глава 5
Утро было непривычно тихим. Даже скрип лестниц казался глуше, чем обычно. Словно сам особняк задержал дыхание. В комнате Эли — полумрак. Плотные шторы еще не пропускали свет, но рассвет уже царапался снаружи, будто просачивался сквозь щели в стенах.
Эли проснулась резко. Будто сброшенная с обрыва. Лицо мокрое — не от слез, от жара, от снов, в которых он снова входил в нее так, что хотелось выть. Простыня слиплась с телом, между бедер — липко. Тело болело, как после драки. Или после слишком честного прикосновения.
Она села на кровати. Резко. Будто хотела стряхнуть с себя воспоминания. Лицо — холодное. Взгляд — стеклянный. Она заставила себя встать. Одеться. Причесаться. Как будто это способ — вернуть себе контроль. Прежнюю себя. Или хотя бы ее иллюзию.
На первом этаже было оживленно. Девочки сновали туда-сюда: кто-то проверял макияж в зеркале, кто-то таскал подносы с кофе, кто-то перебирал платья, одновременно шепча и стреляя глазами. Воздух был натянут, как тонкая струна. Что-то приближалось. Что-то, что вызывало тревогу даже у тех, кто привык не бояться.
Никки стояла у стойки, закуривая с видом скучающей хищницы. Но даже она — перекинула ногу на ногу с чуть большей резкостью, чем обычно. Она чувствовала. Все чувствовали.
И тогда послышался звук.
Черная машина — матовая, как сама смерть, — подкатила к воротам особняка. Дверь открылась медленно, с нарочитой пафосностью, будто кадр из клипа. Из нее вышла она.