Каблуки — высокие, уверенные. Шаг — точный, как выстрел. Волосы — черные, идеально гладкие, струились по спине, как капли нефти. Красная помада на губах смотрелась не вызывающе — властно. Ее взгляд — острый, колкий, скользил по девочкам, как нож по хрустящей коже. В нем не было интереса. Только презрение. Она не шла — она входила, как королева в свои владения.
— А вот и твоя погибель, новенькая, — сквозь зубы бросила Лора, не отводя взгляда от Эли.
Эли замерла.
Время будто замедлилось. Девочки притихли, кто-то кашлянул, кто-то спрятался за дверной проем. Никто не поздоровался. Никто не посмел сделать ни шага ей навстречу. Она проходила мимо, как шторм — не замечая никого, не нуждаясь в ответной реакции.
Ее шаги звучали по мрамору, как счет обратного отсчета.
И она, не сбавляя темпа, открыла дверь кабинета Ворона. Без стука. Без предупреждения.
И скрылась за ней.
Будто так и должно быть.
Эли застыла, будто под ней треснул пол. Глаза распахнуты, как у зверя, которого только что ранили в самое сердце. Мысли не крутились — они взрывались, крушили все внутри, ломали воздух в груди. Сердце стучало так громко, что казалось — его услышат все. И вдруг, словно выплевывая боль наружу, она развернулась на пятках и рванула к стойке. Почти бегом. Почти с мольбой, завернутой в ярость.
— Кто это была? — выдохнула она, голос дрогнул, как будто сорвался с горла вместе с болью.
Никки затянулась сигаретой медленно, с тем ленивым ядом, который выдыхают только те, кто давно привык к чужим трагедиям. Ее взгляд скользнул в сторону, как будто в этом разговоре пахло кровью. На лице — не скука и не отстраненность, а усталость хищника, которому снова приходится жевать чужую боль. Она знала, к чему ведет этот вопрос. Знала — и все равно не хотела быть его ответом.
— Лорен, — наконец сказала. — Мамка его первой точки. Он сам ее поставил. Старая гвардия. У нее были яйца задушить тигра, еще до того, как Ворон стал Вороном.
Эли стиснула зубы так, что хрустнуло в челюсти. Щеки вспыхнули, как будто ей влепили пощечину перед всеми — громко, унизительно, болезненно. Гнев и унижение обожгли кожу, расползаясь волной по шее и вниз, к груди, туда, где уже копилась первая трещина.
— Она не девочка. Она — смотрящая. Хозяйка теней. Следит за деньгами, за людьми, за порядком. Если в каком-то доме беда — он отправляет ее. Она все чинит. Или вычищает. Без лишних вопросов.
Никки глянула на Эли исподлобья — медленно, как хищник, замечающий, что жертва начала истекать кровью. В ее взгляде мелькнуло что-то вроде жалости, завернутой в сталь. И все же она сказала, почти шепотом, почти не меняя интонации:
— И да. Спит с ним. Когда хочет. Или когда он хочет. Но вроде как... никто не знает точно. И никто не смеет спрашивать.
Эли не ответила. Но в ту секунду, будто внутри нее рухнул весь внутренний каркас. Грудная клетка сжалась так резко, будто кто-то вогнал кулак в грудь и провернул. Она едва не застонала от боли, которую нельзя было назвать физической. Ее пальцы судорожно сжались, ногти впились в ладони, прорезая кожу. Она даже не почувствовала — слишком сильно гудело в висках. Как будто каждый удар сердца кричал одно и то же: "Не с тобой. Не для тебя."
Это не было болью от удара. Это было как внутренний пожар, что сжигал изнутри медленно и без пощады, обугливая все живое.
Это была первая настоящая ревность. Не капля, не вспышка — цунами, сметающее берега. Сырая, вязкая, как кровь, свернувшаяся в горле. От нее хотелось выть, вцепиться ногтями в чью-то кожу, царапать, ломать. Хотелось закричать так громко, чтобы ее услышал он. Чтобы весь этот дом рухнул под тяжестью ее боли.
Она сделала вдох — резкий, судорожный, как у того, кто тонет. Глаза горели. Но не от слез. От ярости. От того, как сильно ей хотелось стать той, кого нельзя заменить.
Никки, не оборачиваясь, бросила:
— Первая ревность — всегда как удар по горлу. Но если выживешь, мышка... может, даже когти отрастишь.
Позже — вечер.
В доме медленно сгущалась тьма. Она ползла по стенам, просачивалась в трещины, напитывала воздух, как яд. Шепоты скользили по коридорам, музыка казалась не звуком — ритуалом. Каблуки отстукивали свои заклинания, как будто каждый шаг девочек был частью предписанного обряда. Особняк будто начинал дышать по-другому. Глубже. Плотнее. Жаднее. Он готовился не просто к ночи — к жертвоприношению. К своей привычной вакханалии.
Эли не выходила из комнаты. Она сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, сжимая в пальцах незажженную сигарету. Не курила. Просто держала, как будто это якорь. За час до этого она закинулась парой таблеток — из тех, что таскала с собой на случай, если все станет слишком. Джей когда-то предупреждал: не увлекайся этим дерьмом, Ворон не любит, когда его игрушки под кайфом. Но сейчас ей было плевать. Слабость разливалась по венам, тело податливо плыло, но мысли оставались — тяжелые, острые, как битое стекло под кожей.