Она не знала, почему так злится. Почему ревность сдирает кожу снутри. Она не была ему девушкой. Не была любимой. Она — пыль на его ботинках, разменная монета, случайная тень. Но это ничто — вопило, билось, разрывалось внутри нее с такой силой, будто кто-то медленно, с садистским наслаждением, вырывал душу кривыми пальцами. Как будто каждый ее вдох становился признанием: "Он не твой. Никогда не был."
Он мог быть с кем угодно. С любой из них. Со всеми сразу. Она знала это. Повторяла себе, как мантру. Но стоило вообразить Лорен на его простынях, стоило услышать ее смех — высокий, притворно сладкий — как в Эли все начинало бушевать. Не просто клокотать — взрываться. Это не было желанием. Это было будто тебя раздевают догола посреди толпы, пока он, не глядя, проходит мимо. Это было унижением. Страхом быть замененной, стертой, незамеченной. Страхом, что он даже не вспомнит, как ее зовут. Что вся боль — была односторонней игрой. И она проиграла.
И тогда…
Сквозь тонкие стены послышались звуки. Глухие удары, будто кто-то бился о стены чужой страстью. Приглушенные стоны — женские, прерывистые, влажные. Потом — хриплый мужской голос. Ее сердце не просто дернулось — оно упало. Упало куда-то вниз, как в бездну. Она знала этот голос. Слишком хорошо. Он застревал между ребер, как лезвие, рвал, раздирал, оставляя в груди только обугленные края.
Ворон.
Она вскочила. Ее качнуло, как от удара током, — ноги дрожали, воздух резал легкие. Пошатываясь, будто внутри кто-то бился в истерике, она добралась до двери. Руки тряслись, когда она дотрагивалась до ручки. Открыла. Коридор встретил ее глухой тишиной, но звуки — стоны, удары, хрип — доносились все отчетливее. Она шла на них, как на зов сирены, зная, что разобьется. Не думая. Не дыша. Словно ведомая самой болью.
Дверь в кабинет была приоткрыта.
Он оставил ее открытой нарочно.
Внутри — Лорен, раскинувшаяся на столе, как жертва на алтаре. Рубашка распахнута, бедра обнажены, грудь вздымается в такт резким толчкам. Ворон нависает над ней, обнаженный по пояс, весь в тенях и напряжении. Его пальцы вонзаются ей в талию, как кандалы, движения — жесткие, почти яростные, будто он не просто трахает, а вырывает из себя нечто темное, гнилое. Он не смотрит ей в глаза — он будто ищет в ней забвения, утопления, уничтожения себя самого.
Эли застыла. Время словно свернулось внутрь, превратилось в вязкую темноту. В груди все рвалось — бешено, беспощадно, будто ребра больше не сдерживали сердце. Ее трясло. Она не чувствовала пола под ногами — только пульс в горле, и боль, и жар, и страх. Но голос ее прозвучал — не как у девушки, которую сломали, а как у той, кто отказывается пасть:
— Надеюсь, с ней ты делаешь это лучше, чем со мной.
Ворон не отшатнулся. Не вздрогнул. Не остановился. Будто ее голос был для него фоном, не болью. Будто ее боль — уже привычная часть декора. Он двигался, как хищник, которого не смутить ничем. Как будто она — всего лишь тень на пороге, не более.
Он только поднял голову, повернувшись в сторону Эли, будто почувствовал ее взгляд кожей. В его глазах не было ни злости, ни удивления — только бездушная, хищная лень. Улыбка медленно поползла по губам, тянучая, хищная, с намеком на опасность. Улыбка мужчины, который знал: она уже внутри капкана. Уже его. И бежать некуда.
— Присоединяйся, — выдохнул он, чуть хрипло, чуть насмешливо.
Лорен повернула голову, посмотрела на Эли поверх плеча — медленно, лениво, с хищной грацией женщины, уверенной в своей неприкосновенности. В ее взгляде плескалась насмешка, холодное торжество, как у кошки, прижимающей лапой умирающего мышонка. Она усмехнулась, и, не сводя глаз с Эли, нарочно склонилась к Ворону, прижимаясь губами к его шее — медленно, с влажным, намеренно вызывающим поцелуем, оставив след. Как метку. Как предупреждение.
Что-то в Эли оборвалось — с треском, с надрывом, будто порвалась струна внутри. Но вместо крика — вырвался смех. Горький, будто смешанный с кровью. Хриплый, надломленный, как у того, кто наконец понял: это не игра, не случайность, не заблуждение. Это ад. Холодный, продуманный, персональный. И он построен специально для нее.
— Ты действительно думаешь, что я настолько сломалась? — сказала она, но не ему. Больше себе. Больше пустоте за его спиной.