И ушла.
Не в свою комнату.
С прямой спиной, с лицом, которое больше напоминало маску. Ни одного вздоха. Ни одного дрожащего шага. Она ушла так, словно забрала с собой весь холод этой комнаты.
Она не даст ему этого удовольствия — видеть ее сломанной. Пусть его вакханалия захлебывается в стонах и грехе, но без ее боли. Без ее слез. Ее боль теперь — ее оружие.
Ворон остался стоять, глядя в дверной проем, где только что исчез силуэт Эли. Несколько секунд он не двигался. Внутри него будто что-то отстегнулось — скрежетнуло, оборвалось, замерло. Его глаза потемнели, как омут, затягивая остатки света. Губы растянулись в усмешке — не злой, не веселой. Опасной. Хищной. Слишком спокойной, чтобы быть нормальной. Усмешке человека, который только что потерял что-то важное — и собирается за это мстить.
Потом он медленно выпрямился, отстранился от Лорен, как будто она была ничем иным, как ненужным аксессуаром к вечернему представлению. Его тело двигалось с пугающим спокойствием, будто ярость в нем уже вскипела — и застыла, ледяная. Он даже не глянул на нее, когда бросил:
— Деньги отдала — молодец. А теперь убирайся.
Лорен замерла. На долю секунды в ее лице мелькнуло непонимание — будто она ослышалась. Потом медленно поднялась, поправляя сбившиеся волосы, и начала застегивать рубашку, не сводя с него взгляда. В ее движениях сквозила напряженная грация хищницы, которая вдруг поняла: на этот раз она не вверху пищевой цепи.
— Неужели ты так расстроился, что нас заметила твоя... шлюшка? — ядовито протянула она, с прицельной усмешкой.
Ошиблась.
В следующее мгновение Ворон взорвался молчаливой яростью. Его тело рванулось вперед с такой скоростью, будто в нем щелкнул тумблер. Он вцепился в ее горло — резко, хищно, с такой силой, что Лорен взвизгнула, не успев понять, как воздух перестал поступать в легкие. Ее ноги на миг оторвались от пола. А его глаза... они были не просто темными — это была бездна, полная лезвий. Ночь без звезд, без дна, без прощения.
— Еще один писк, и я переломаю твою красивую шейку, — прошипел он, вдавливая пальцы глубже. — Твое дело — подчиняться. Молчать. И помнить, кто тебя сюда впустил.
Он отпустил ее резко, словно с отвращением. Лорен закашлялась, задыхаясь, согнулась пополам и только потом, дрожащими пальцами, схватилась за шею. В ее взгляде больше не было ни капли превосходства — только испуг, смешанный с унижением.
Она ушла, спотыкаясь на каблуках, но стараясь сохранить остатки достоинства. Молча. Не оборачиваясь. Но каждый ее шаг отдавался эхом поражения.
Эли шла по коридору, как по минному полю, где каждый шаг мог взорвать ее изнутри. Ее тело дрожало мелкой, предательской дрожью, словно сопротивлялось собственному существованию. Но лицо... лицо было выжженным, обугленным, как будто все эмоции сгорели в пламени и оставили только пепел. Она не знала, куда идет. Просто двигалась вперед, потому что стоять — значило сломаться. А оставаться в той комнате, где все только что разлетелось на осколки, — значило умереть.
Дверь в комнату Никки была приоткрыта. Оттуда вырывались клубы сигаретного дыма, теплый, обволакивающий свет и терпкий аромат духов с ноткой яда — как будто внутри не просто жила женщина, а пряталась ведьма, готовая нашептать судьбу каждому, кто осмелится войти.
Она толкнула дверь.
Никки стояла у зеркала, как будто ничего в этом мире не могло пошатнуть ее равновесие. Подтягивала чулки — медленно, с той ленивой грацией, которой обладают только женщины, знающие себе цену. Сигарета торчала из уголка рта, тлела, испуская дым, как заклинание. Губы — свежая алая кровь, взгляд — острый, как бритва. Все в ней — выверенная угроза. Безупречно. Вызывающе. Опасно до дрожи в коленях.
Эли замерла в дверях. Ее плечи были напряжены до хруста, руки сжаты в кулаки, а подбородок дрожал, хоть она изо всех сил пыталась держаться. Ни звука. Ни вздоха. Только глаза — стеклянные, как замерзшее озеро, и в них горело что-то такое, что могло бы испепелить все вокруг, если бы кто-то осмелился подойти ближе.
Никки бросила на нее взгляд — долгий, пронизывающий, как будто разрезала ее на части и прочитала все без слов. Потом, не меняя выражения лица, протянула руку к столу, взяла стакан и с ленивой небрежностью, как будто это был ритуал, подала его Эли. Не для утешения — для стойкости. Для права рухнуть, но красиво.
— Если хочешь поплакать — плачь. Только без соплей. Я тут только что пол мыла.
Пауза. Тишина натянулась между ними, как проволока под током. Только тикание часов — как отсчет до взрыва. Только дым, вьющийся между ними, будто их чувства медленно сгорают в этом воздухе, не оставляя даже пепла.