Никки затянулась, медленно выдохнула и добавила:
— Он трахает ее редко. Только когда злится. Только когда кого-то хочет забыть.
Она посмотрела на Эли — пристально, медленно, с тем ледяным знанием, которое есть только у тех, кто сам когда-то падал с высоты прямо на лезвие. В ее взгляде не было жалости. Но было понимание. Без слов. Без фальши.
— А сейчас... он хотел забыть тебя.
Слова ударили, как плеть, обжигая, рассекая кожу изнутри. Но Эли не упала. Она выстояла — на злость, на гордость, на внутреннем остове, который все еще держал ее, пусть и трещал по швам. Она стояла, потому что падать — было бы слишком легко.
Она замерла. Губы дрогнули, словно хотели выдать крик, но не решились. И потекли слезы — тихо, беззвучно, как кровотечение, которое нельзя остановить. Как будто внутри нее вырезали что-то живое, важное, выдрали с корнем и оставили зияющие, пульсирующие дыры, в которые с каждой секундой проваливалась она сама.
Но взгляд... взгляд остался стальным. Лед в ее глазах не растаял, наоборот — стал толще, прочнее. Это был не просто взгляд — это был молчаливый вызов всему миру: "Я не упаду. Я не позволю им видеть, как я горю."
Никки ничего не сказала. Просто встала рядом, словно тень, как защитный круг ведьмы, молча признавая: "Ты жива. Значит, ты сильнее, чем они думали." Она затянулась снова, медленно, как будто этим дымом хотела отогнать призраков.
И была.
Рядом. Как свидетель. Как броня. Как молчаливая сила.
— Ну что, мышка, хочешь посмотреть, как из нас делают шоу? — вдруг произнесла Никки, нарушая молчание, голосом, в котором играла язвительная усмешка и что-то почти материнское. — С трибун, разумеется. Без билета, но с острыми глазами.
Эли повернула голову медленно, словно сквозь вату, с трудом возвращаясь изнутри себя. Глаза — пустые, потухшие. Она не сразу уловила смысл слов Никки. Та усмехнулась, не глядя, стряхнула пепел в чашку, как будто так делала сотни раз — перед бурей. Потом добавила, уже тише, почти нежно:
— Пойдем в зал. Только обещай, что затаишься. Ни слова, ни взгляда в сторону клиентов. Если хоть один из этих уродов решит, что может к тебе прикоснуться...
Она прищурилась, словно нацеливалась. Голос стал хлестким, как кнут — в нем исчезла вся мягкость, осталась только хищная решимость:
— Ворон сотрет меня в порошок. А тебя — просто сожжет дотла.
Эли кивнула. Легко, почти незаметно. Как будто каждое движение стоило ей усилий. В груди все еще стояла комком пустота, но ей нужно было идти. Нужен был воздух, свет, хоть какая-то точка, за которую можно было зацепиться. Хотелось напомнить себе, что она — не тень, не фантом, не ошибка. Что она — жива. Хоть немного. Хоть сейчас.
Никки взяла ее за руку — коротко, резко, но не жестко. В этом касании не было сочувствия — только молчаливое: «Я рядом. Держись». И повела вперед, в сердце их тьмы — туда, где боль превращалась в спектакль, а выживание — в искусство.
В зал. Туда, где ночь сбрасывала маску приличия и обнажала клыки.
Туда, где желания хлестали, как плеть.
Туда, где ждали. Не зрители — хищники. И их новая добыча уже ступила на сцену.
Глава 6
Эли стояла в тени, растворенная в полумраке зала, словно тень среди теней. Музыка гремела, разрывая пространство басами. Девочки извивались под светом неона — каждая как часть обряда. Чьи-то руки сжимали бедра, кто-то смеялся, запрокинув голову, а в одном из углов мужчина трахал одну из девочек, вдавливая ее в стену под ритм трека. Она стонала, закусив губу, будто кайф и боль для нее были неотделимы. Все происходящее — тела, касания, шепоты, выпивка, пот, духи, сигареты — смешивалось в один удушающий коктейль. Здесь не дышали — здесь горели.
Где-то за барной стойкой мелькала Никки — в нижнем белье и кружевных чулках, с сигаретой в уголке рта, которая светилась, как крошечный факел перед бурей. Она лениво откинулась на стойку, перекинула ногу через ногу, и ее взгляд скользнул по залу с таким спокойствием, будто она здесь главная хищница. Но Эли не видела никого. Никого, кроме него.
Он появился внезапно, как всегда. Не громко — но его присутствие ударило по телу, как хлыст по обнаженной коже. Ворон спускался по лестнице с верхнего уровня, медленно, с тем самым ледяным спокойствием, которое всегда предшествует буре. Каждый его шаг — как клик кандалов, каждый взгляд — как предупреждение. Его движения — точные, выверенные, почти ленивые, как у зверя, что вышел из клетки не охотиться — а напоминать, кто здесь бог.
На нем белая рубашка, почти вся расстегнутая, влажная от жары зала и немного прилипшая к телу. Сквозь ткань проглядывала та самая татуировка. "Fiat tenebrae". Пусть будет тьма. И от этого контраста — белого и безысходного — становилось еще страшнее.