Она не танцевала. Она изрыгала внутренний ад каждым движением. Тело ее стало оружием, каждое движение — выстрелом, каждое касание к шесту — резней по собственному сердцу. Она кричала телом. Не просто в лицо тем, кто смотрел — она плевала в их желание, разрывала на части их жадные взгляды. А ему… ему она орала в душу.
Ворон.
Он стоял, не двигаясь. Но его глаза прожигали ее насквозь — не как зритель, а как палач, вдруг осознавший, что жертва не плачет. Она не ломалась — она разлеталась осколками прямо в него. И Эли это чувствовала. Она видела, как что-то меняется в его взгляде. Как лед под кожей трескается. С каждым изгибом она бросала ему вызов — не из женской игры, а из глубины своей боли. Не умоляла. Не просила. Она плевала в его иллюзию контроля. И в его равнодушие — которое уже начинало давать трещины.
В ее взгляде не было просьбы. Не было страсти. Не было даже надежды. Только оголенная ярость — рваная, жгущая, как наждаком по коже. Только боль, доведенная до точки кипения, где уже нет слез — только сцена. Только выступление. Как жертвоприношение в свете софитов.
"Ты думал, я сгорю молча? — Смотри."
Райдер не знал, в какой момент перестал дышать. Грудная клетка будто схлопнулась, как при взрыве, но без звука — только давящий гул внутри. Мир стерся, растворился, оставив после себя лишь свет, тени и ее — эпицентр всего. Девушка. Пламя. Безумие на шесте. Тело, извивающееся в ритме агонии и вызова, будто каждая ее судорога была и мукой, и проклятием, и молитвой. Словно она не танцевала, а умирала — на бис.
Эли.
Такая, какой он ее не знал. Такая, какой не позволял себе даже вообразить. Без страха — как будто она забыла, что такое боль. Без стыда — будто уже сожгла все, что могла потерять. Без маски — только голая суть, обнаженная до нервов. В каждом ее движении — не просто сексуальность, не просто вызов, а дикое, обжигающее напоминание, что он больше не контролирует ничего. Как лезвие под ребра. Как зеркало, в котором он вдруг увидел не власть, не силу, а свою дрожащую, оголенную слабость. И это бесило.
Он злился. До дрожи в пальцах. До сжатых зубов. На нее — за то, что она обнажала его слабости на глазах у всех. На себя — за то, что позволил. За то, что хотел еще. За то, что не мог отвести взгляд, даже если бы ему приставили пистолет к виску. Потому что в этом взгляде — была его собственная зависимость.
Ворон видел, как шевельнулись его люди, как кто-то переглянулся с другим, уже готовясь вмешаться. Взгляд одного из охранников скользнул к нему, напряженный, с немым вопросом: «Остановить?» Но он не дал ни единого сигнала. Не шелохнулся. Не моргнул. Лишь уголки губ дрогнули, будто он знал — вмешательство разрушит не ее, а его. Он хотел — нет, нуждался — досмотреть. До дна. До боли. До конца.
Ее крик телом застревал в его горле, как кость, которой невозможно подавиться, но и проглотить — тоже. Он чувствовал, как каждая ее судорога отдается в его теле, будто это не она танцевала, а он — расплачивался. Словно это она сжала его горло изнутри, лишая дыхания, разума, контроля. Не отпускала. И не собиралась.
И внутри что-то закипало. Не просто злость — ярость, такая, от которой мутнеет в глазах. Опасная. Ядовитая. Горькая, как вкус собственной слабости на языке. Он не заметил, как сжал кулаки до хруста, как челюсть свело от напряжения. В голове стучало: "останови ее". Но тело не слушалось. Потому что он понял одно:
Она больше не принадлежала его правилам.
Она сожгла их. Плевала на них. Разорвала на куски все, что он пытался навязать. Шла по лезвию — босиком, с открытой грудью, с криком в горле. И, черт подери, тянула его за собой. В этот ад. В этот огонь. В это проклятое место, где у них не будет ни власти, ни спасения — только правда.
Он вынырнул из толпы, как мразь из сточной канавы. Сальный, пропитанный потом тип с вонючим перегаром и масляным взглядом, от которого хотелось вырвать. Щеки лоснились жиром, глаза блестели мерзким азартом. На губах — ползучая ухмылка, как у крысы, нашедшей дохлую птицу. Он шатался, волоча ноги, сжимая в липких пальцах пару мятой валюты. И шел. Прямо к Эли. Как будто имел на это право.
— Сколько стоит твоя киска, куколка? — голос скрипел, как ржавый гвоздь по стеклу.
Купюры шлепнулись к ее ногам, как плевок. Медленно осели на пол, будто подчеркивая — он счел ее товаром. Унижение в бумажной форме. Взгляд Эли не дрогнул, но внутри — будто холод прошелся по позвоночнику.